Алексей Иванов: «У современности внутри — фейк». Алексей иванов нефть


Писатель Алексей Иванов: «Нынешней России Сибирь не по плечу» | Персона | Культура

Алексей Иванов: Слово «империя» звучит красиво. Сразу вспоминаются легионы Рима или блистательные балы из «Войны и мира» Толстого. Опять же, и США, последнюю сверхдержаву, клеймят империей. А нам очень хочется обогнать Штаты, то есть тоже стать империей.

Но что такое империя? Она всегда объединяет разные народы и разные политические образования. Например, в Российскую империю входили и Калмыцкое ханство, и царство Польское. Империя удерживалась тем, что каждому запрещала своё: полякам — суверенитет, русским — личную свободу, калмыкам — землевладение. Разница запретов позволяла держать «участников империи» в подчинении, потому что разъединяла их устремления. Зато на мировой арене Российская империя выглядела внушительно и могла накостылять хоть французам, хоть туркам. И это действительно вопрос вопросов: стоит ли овчинка выделки? Нужно ли нам отказываться от своих свобод ради того, чтобы натянуть кепку на нос американцам или британцам?

Где жажда созидания?

Сергей Грачёв, «АиФ»: Со школы мы помним слова Ломоносова о том, что могущест­во России Сибирью прирастать будет... А куда, по-вашему, делся тот кураж, который гнал русских в Сибирь, на Дальний Восток? Алексей Иванов. Родился в 1969 г. в г. Горьком. В 1996 г. окончил Уральский гос­университет, факультет искусство­ведения. Автор таких известных произведений, как «Ёбург», «Серд­це Пармы», «Вилы», «Общага-на-Крови», «Золото бунта» и др. — Могущество России, которая сидит на нефтяной игле, по-прежнему прирастает Сибирью. И «нефтяные города» демонст­рируют высокий созидательный потенциал. Тюмень превратилась в эдакий микромегаполис. Ханты-Мансийск — уютный швейцарский городок в тайге. Сургут — достроенный идеал советской эпохи. И так далее. Но это там, где деньги. Где их нет — упадок и разруха.

В Сибирь и на Дальний Восток русских людей гнали не драйв и кураж, а возможность заработать. Сперва это была пушнина, потом — хлебопашество без помещика, в СССР — «длинный рубль». Был, конечно, и энтузиазм «комсомольцев-добровольцев» на ударных стройках. Но энтузиасты служили скорее «лицевой стороной» освоения дальних краёв, а процесс двигала экономическая мотивация. Энтузиазм срывал людей с насиженных мест, а на новых местах людей закрепляла возможность жить лучше, чем прежде. Или невозможность вернуться.

В советское время государст­ву была нужна вся Сибирь с её реками, лесами, недрами, плодородием и геополитическим значением, и государство находило способы людей туда отправить. Идеология трудового подвига была одним из таких способов. А сейчас, видно, Сибирь государству не нужна. Нужны только нефть и газ. Но если государство обеспечит людям возможность добиться в Сибири того, чего нельзя добиться в Центральной России, то на восток снова хлынет поток энтузиастов, охваченных жаждой созидания.

В чём поэзия завода?

— В нашем прошлом интервью вы сказали: «Настоящее определяется множеством факторов, в том числе и прошлым. Изменить прошлое сами боги бессильны. Но кое-что всё-таки в нашей воле». Что?

— В нашей воле видеть прошлое трезво и признать свои ошибки, которых было немало. Этим мы не «обнулим» прошлое и даже, что удивительно, не оскорбим его, а просто сделаем так, что оно больше не будет вязать нам руки и путать принципы. Мы же христианская нация, и покаяние — добродетель.

— А осталось ли хоть что-то от той великой «горнозаводской цивилизации», которую в XVIII-XIX веках создали Демидовы и их сподвижники?

— Урал — по-прежнему самая индустриализованная зона планеты Земля. Вопрос в том, как это наследие оживить, сделать нужным. Как-то незаметно мы вдруг уверовали, что живём в постиндустриальном мире. То есть ничего не производим, а только пользуемся. Но такой мир нам уже показали в кино: это планета Плюк в галактике Кин-дза-дза. На самом деле такой мир всегда лежит на фундаменте индустриального, только его индустрия автоматизирована до предела. Работа в ней уже сродни творчеству. Промышленность нынешнего Урала чудовищно далека от того, чтобы инженеры занимались творчест­вом. Но убеждение, что такое возможно, — оно из «горнозаводской цивилизации». Недаром же больше ста лет назад инженер Грум-Гржи­майло, создатель науки металлургии, писал: «Заводская работа полна поэзии, увлечения, идеалов!» Это не издёвка и не пылкость максималиста, а просто интересная работа на современном заводе, каких у нас теперь почти нет.

— Если позволите, задам наивный вопрос: что сегодня представляет собой Сибирь?

— Сибирь очень разнообразна. Развивающиеся нефтяные регионы — это одно, заброшенный БАМ — другое. Есть мегаполисы, которые мощно двигаются вперёд, как Новосибирск, а есть деградирующие города и городишки. Есть Академгородок, а есть деревни, вернувшиеся в XVII век. Но одно можно сказать точно: нынешней России Сибирь не по плечу. Государству не хватает ни ресурсов на освоение, ни понимания, что делать с таким непомерным гигантом. И это ужасно. Ведь Сибирь — главное сокровище России и единственный шанс в XXI веке снова стать супердержавой.

— В этом году вы стали лауреатом премии «Книга года» за роман «Ненастье», с ним же выдвинуты на «Большую книгу». Суть романа вы пытались объяснить так: «Ненастье у меня в романе — это экзистенциальная ловушка, из которой люди не могут выбраться». Что же это за ловушка такая?

— В подобную ловушку попасть может и всё общество, и целое государство. В чём она заключается? Вспомните шутку: ремонт в квартире нельзя закончить, а можно только прекратить. Ремонт — это ловушка. В квартире всегда найдётся, что можно доделать или переделать. Выход из этой ловушки не внеш­ний, а внутренний. Надо сказать себе: всё, я сделал столько, сколько надо. То есть переделать себя, а не квартиру. И в романе я описываю подобные ловушки. Например, идею братства «афганцев». В «лихие девяностые» эта идея не работает. Бывшему «афганцу» надо преодолеть себя и выйти из прежнего круга представлений, иначе убьют. Или горе бездет­ности. Женщине надо принять себя такой, какая есть, и любить того, кто любит её, а не изводить себя жалостью до полного отказа от жизни. В каком-то смысле и сами «лихие девяностые» были подобной ловушкой. В ту эпоху успешными были только наглые, сильные и беспринципные. Общество должно было преодолеть соблазн беспредела, должно было перебороть себя. Худо-бедно оно это сделало — и открылись возможности двигаться дальше.

— С удивлением узнал, что ваш роман «Географ глобус пропил» издадут в Китае. И что в этом чисто русском произведении может быть понятно китайцам?!

— Откуда же я знаю, что китайцам в этом романе интересно? Надо спрашивать у них. Впрочем, на мой русский взгляд, главный принцип героя этого романа — «не иметь залога своему счастью и самому не быть залогом чужого счастья» — легко конвертируется в некие буддистские принципы. Лао-цзы где-то рядом: «Когда ничего не ищешь, тогда находишь весь мир».

www.aif.ru

Алексей Иванов: У современности снаружи - социализация, внутри

Алексей Иванов в Москве бывает нечасто, наездами, обычно в момент премьеры новой книги. Сейчас тот самый случай - увидел свет второй том "Тобола" - грандиозного исторического романа, действие которого разворачивается в Сибири эпохи Петра Великого.

У истории есть логика?

Алексей Иванов: В макроизмерении, безусловно, есть. Иначе не было бы никаких теорий общественного развития. Но если смотреть на срок жизни одного поколения, то логику истории можно и не увидеть. В любом случае нет гарантий, что твое понимание истории объективно.

Как, в чем эта логика проявляется, ведь история - процесс не естественный, не биологический? Или отчасти биологический?

Алексей Иванов: Логика определяется не сама по себе, а с точки зрения той теории, которой придерживается наблюдатель. Если он упертый марксист, то для него история будет борьбой классов. Для Гумилева, например, история - это проявление пассионарности. Для современного ученого, последователя Ричарда Докинза, история может быть борьбой мемов за доминирование. Есть множество самых разных теорий. В книге "Вилы" я излагал историю с точки зрения региональных идентичностей - тоже вполне правомерный взгляд. Однако любая теория не всеобъемлюща, хотя кое-какие вещи она объясняет. Видимо, реально история слагается одновременно по множеству стратегий.

Последние четверть века исторические романы особой популярностью не пользовались - зачем роман, лучше документы почитать, там правда, а не писательские фантазии. Поэтому громких сочинений этого жанра практически не было. Сейчас настало время исторических романов?

Алексей Иванов: В каком-то смысле, да. Но причина не в том, что народ вдруг решил разобраться в своем прошлом, а в том, что современность ускользает от литературы.

Современность усложнилась или говорить о ней стало сложнее?

Алексей Иванов: С появлением соцсетей и сотовых телефонов современность перешла в слова, за которыми нет дела. О чем рассказывать писателю? Как все болтают друг с другом, но за слова никто не отвечает? Один продюсер жаловался мне, что сейчас трудно снимать детективы: весь фильм люди говорят по сотовым, а в конце кому-то надевают наручники. Нет действия: погонь, слежки, перестрелок, мордобоев. У современности снаружи - социализация, а внутри - фейк, и все. Поэтому писать о современности в формате реализма стало бессмысленно. Приходится использовать некие фильтры. Например, гримасы постмодернизма. Или законы жанровой литературы, хотя они условны. Или формат исторического романа. Но писать исторический роман, чтобы говорить о современности, - это методологически неправильно.

Я долго искала точно определение, сейчас проверю его на вас: "Тобол" - роман о пространстве, о судьбах пространства, о судьбах людей, которые в это пространство попали. Именно поэтому "Тобол" - роман без идеологии.

Алексей Иванов: Согласен. Постмодерн как культурная ситуация вообще лишен идеологии, а роман написан в постмодернистском ключе. Если объяснять профанно, то постмодерн - это смешение всего, сочетание несочетаемого. И петровская эпоха в истории Сибири мне нравится как образец некого "естественного постмодерна". В Тобольске тех лет, столице Сибири, сошлись представители совершенно разных этносов, культур и эпох. Русские, татары, инородцы, бухарцы, шведы, китайцы, джунгары. Люди из нового буржуазного времени, из феодализма и родового строя. Найти для всех них нечто общее, кроме пространства, попросту невозможно. У них разнятся не только материальные ценности, но и вера, и мораль, и жизненные стратегии.

Писание исторического романа - дело трудоемкое, чисто технически это самый сложный жанр?

Алексей Иванов: В каком-то смысле, да. В каком-то смысле, нет. Конечно, сложно набрать фактуру далёкой эпохи или чужого этноса, но эта проблема решаема. Гораздо сложнее реконструировать непривычное мышление.

Задача более высокого уровня...

Алексей Иванов: ...для которой одной фактуры мало. Надо осмыслить и ощутить мировоззрение общества в целом. Возьмем, к примеру, деятельность сподвижников Петра. Ведь они чаще всего вовсе не реформаторы, как сам Петр. Они - заводные солдатики эпохи. Царь приказал им исполнить немыслимое дело - они пошли и исполнили, преодолевая неимоверные трудности, проливая реки крови, вбивая культуру палкой, а правопорядок - террором. Чтобы описать действия какого-нибудь полковника Бухгольца, мало знать факты, надо представить, что чувствовал и думал "заводной солдатик". Также и со всеми остальными социальными стратами этого романа.

А простота исторического жанра, точнее, его легкость, заключается в том, что основную канву событий придумывать не надо. История ее уже сотворила. Уже дала все оценки. Завершила всю драматургию. Писателю остается лишь вплести в нее малые, подчиненные сюжеты, связанные с каждым отдельным персонажем, и тем самым оживить колосса, утратившего подвижность и непредсказуемость.

Два самых ярких персонажа "Тобола" - губернатор Сибирский Матвей Петрович Гагарин и картограф, архитектор, писатель Семен Ульянович Ремезов - реальные исторические фигуры, как "оживляли" их?

Алексей Иванов: Технология примерно такая. Для начала каждому персонажу по разным источникам я составил его личную хронологию: что он делал по месяцам и годам. Потом переплел эти биографии друг с другом. Потом придумал личности, которые были бы органичны хронологиям. Потом определился с отношениями между этими людьми и разработал речевые характеристики. Вот так и создаются, воскрешаются исторические персонажи.

Особо придирчивые ревнители исторического благочестия, например, могут встать на дыбы: а почему Ремезов такой ругатель, такой скандалист? Почему он не добродетельный муж, терпеливо наставляющий окружающих? Почему он орет и бьет палкой по башкам? Но я формировал образ из логики биографии.

Ремезов был простым служилым человеком, но лет в сорок вдруг перелицевался в картографа и зодчего и трудился почти до восьмидесяти лет. Значит, он был человек неудовлетворенный, беспокойный. Ему до всего было дело. Такие люди априори конфликтны, потому что их созидательная энергия бьет ключом. Разумеется, они всем недовольны. Как человек пожилой, Ремезов несомненно считал себя умнее и опытнее своих более молодых соратников. Так что реконструкция образа исторического персонажа всегда есть осмысление и экстраполяция его биографии.

Примерно по такой же стратегии я "оживлял" и князя Гагарина.

Остяки, джунгары, бухарцы, как с ними?

Алексей Иванов: В этом случае приходилось реконструировать мышление по этнографическим источникам. И эта работа дала удивительный, так сказать, жанровый результат. Возьмем, например, мифологическое мышление остяка. Остяк не выдумывает богов, чудищ и разную таежную нечисть - он ее видит наяву. Для него вся эта демонология лесных дебрей - реализм в чистом виде. А для нас, русских людей XXI века, это уже фэнтези. А для человека XVIII века (для того же миссионера Григория Новицкого, который по приказу губернатора Гагарина описал странствия митрополита Филофея и его борьбу с бесами) это жанр агиографии, жития святого.

Русь была европейским
государством, Россия стала евроазиатской державой

Так что чудеса, присутствующие в романе (и описанные мною по книге Новицкого), всякие Медные Гуси и Обские Старики, - одновременно и вымысел, и твердый исторический факт, взятый из реального источника. Такое совмещение противоположностей и есть постмодерн.

Влияние "Игры престолов", фильма конечно, как мне кажется, очевидно.

Алексей Иванов: "Тобол", безусловно, похож на "Игру престолов" по причине множества сюжетных линий. Но в случае "Тобола" такое обилие героев - неизбежность. Все эти герои - исторические личности: Ремезов со своей семьей, Гагарин, митрополиты Филофей и Иоанн, полковник Бухгольц, фискал Нестеров, ссыльный Новицкий, шведы Табберт, Ренат, Бригитта Цимс, фон Врех и секретарь Дитмер, офицер Лихарев, сотник Чередов, шаман Нахрач Евплоев, князь Сатыга, и так далее, и так далее. Игнорировать кого-либо было бы некорректно, несправедливо. И я каждому герою дал свой сюжет. Вот "Тобол" и наполнился людьми, как "Игра престолов".

Но не это главное. "Тобол" и "Игра престолов" созданы по одной и той же культурной технологии: это произведения постмодерна в его "демократическом", игровом изводе.

Насколько присоединение Урала и Сибири повлияло на менталитет россиян? И на судьбу России в принципе? Возможен был другой сценарий?

Алексей Иванов: Вспомните учебники истории: Иван Грозный - это Русь, а поляков изгоняли уже из России. Какое событие переделало Русь в Россию? Присоединение Сибири. Точнее, Волги с Казанью и Астраханью, Башкирии и реки Яик с казаками, а также и Сибири. Русь была европейским государством, Россия стала евроазиатской державой.

Возможен ли был другой сценарий? Скорее всего, нет. Грозный стремился к Черному морю, и для этого ему надо было задавить Казанское ханство - оно могло ударить в спину, потому что было союзником Турции и Крыма. Сказавши "Казань", Руси поневоле надо было говорить "Астрахань", "Уфа", "Яицкий городок", "Тобольск" и так далее. Порыв на восток был "генетически запрограммирован" в желании двигаться на запад. А ресурсы, которыми обладали новые территории, необходимость осваивать новые земли в конкретных исторических условиях предопределили формат Российского государства: монархию с сильным креном к восточному типу.

Инерция этого формата докатилась и до XXI века. Без своих пространств Россия сейчас была бы куда больше похожа на Польшу или Чехию, и никто бы не говорил про "особый русский путь" и "загадку русской души". Хорошо это или плохо - каждый решает для себя сам.

Есть и другое обстоятельство. Дело в том, что Россия до 1745 года не нашла ни одного собственного месторождения золота. А золото необходимо для функционирования экономики. Золото приходилось привозить из-за границы. И у России для Европы был только один товар, который пользовался бешеным спросом, - пушнина. Пушнину в изобилии поставляла Сибирь. С одной стороны, это было хорошо. А с другой стороны - плохо. Добыча пушнины не зависела от сельского хозяйства или промышленности, значит, эти отрасли можно было не развивать. Первое условие развития - личная свобода работников, и сибирские богатства позволяли России сохранять крепостное право. Даже Петр, который так стремился сделать Россию европейской, не решился на отмену крепостного права. И оно выбило Россию с магистрали общеевропейского пути.

В общем-то, и ныне ситуация схожа. Сибирские нефть и газ (пресловутая "нефтяная игла") не позволяют России довести до конца экономические и политические реформы. Так что природные богатства - вещь амбивалентная.

Сибирь - пространство совершенно с особыми внутренними законами, почти идеальный мир, где всем хватает места, где все могут найти себе занятие, где можно не отнимать, а осваивать.

Алексей Иванов: Отнимать все равно приходилось, не будем заниматься самообманом. Но то, что Сибирь в каком-то смысле была русским идеалом, это верно. Не зря же в Сибирь бежало столько народа. Сибирь не имела крепостного права - это уже само по себе привлекало людей. Сибирь вовсе не была такой суровой, какой ее принято изображать: южная Сибирь по климату ничуть не хуже, чем, скажем, Воронежская область. Лесостепная Сибирь плодородна - переселенцы не голодали. Сибирь заселена слабо: там действительно всем хватает места. В общем, жить в Сибири было достаточно комфортно. Добраться было сложно, сложно было освоиться на новом месте, но жить - хорошо.

rg.ru

Писатель Алексей Иванов о «дебрях» российской истории :: Впечатления :: РБК.Стиль

В конце прошлого года Алексей Иванов представил книгу «Тобол. Много званых», которая стала одной из главных на ярмарке Non/Fiction — роман-пеплум нового типа, сочетание политического детектива, исторического романа и фэнтези. «Тобол» — художественная история об освоении Сибири в петровскую эпоху, основанная на реальных событиях. И Алексей Иванов сразу обещал написать отдельную книгу, в которой будут собраны исторические факты о том, «как со времен Ермака до времен Петра создавалась русская Сибирь».

Алексей Иванов «Тобол. Много званых»

© пресс-служба «Редакции Елены Шубиной»

Книга «Дебри» уже готова. Это «достоверное повествование о дерзости землепроходцев и воровстве воевод, о забытых городах Мангазее и Албазине, об идолах и шаманизме, о войнах с инородцами и казачьих мятежах, о пушнине и могильном золоте, о сибирских святых и протопопе Аввакуме, о служилых людях и ссыльных бунтовщиках, о мамонтах и первых натуралистах», — говорит Алексей Иванов. Читать его документальные новеллы о том, как «вслед за летучими отрядами охочих людей тяжело и властно шагала махина Российского государства» порой даже интереснее, чем художественные романы. 

«РБК Стиль» расспросил Алексея Иванова о «прибыльщиках» и расхищении бюджета во времена Петра I, а также публикует новеллу «Цепные псы сибирских воевод», где те самые «прибыльщики» фигурируют.

Алексей Иванов

© Ирина Соколова/ТАСС

— Алексей, какие исторические переклички вы заметили во время работы над книгой? С какой исторической эпохой можно сопоставить наше время?

​— Главная историческая перекличка России петровской эпохи и нашего времени — коррупция. По мнению некоторых историков, в эпоху Петра расхищалось до 70% бюджета. Петр с этой проблемой не справился. Объективно — не мог справиться. Он хотел двигать Россию вперед. Для этого существовало два пути: личная свобода граждан плюс экономическая инициатива, то есть демократия, или полицейское государство, то есть автократия. Петр не мог выбрать первый путь, а он более эффективен в борьбе с коррупцией. А мы — можем, в этом и разница. Но искать буквальные сопоставления эпох методологически неверно. Времена не повторяются.

— Какие самые яркие особенности Сибири? Что вас поразило как исследователя?— Сибирь всегда держалась на инициативе граждан. Эта особенность ее политического устройства легла в основу менталитета сибиряка. В петровскую и допетровскую эпохи существовала даже особая должность — «прибыльщик». В Сибири это был служилый человек, ищущий «прибыли» для казны: новые угодья, возможность для развития ремесел, необложенное налогами население. «Прибыльщик» имел выгоду от своей деятельности. Так государственный интерес становился личным интересом, и регион развивался. В итоге Россия обрела гигантские территории с гигантскими ресурсами.

— «Тобол» — самостоятельный художественный роман. Что даст его читателю параллельное изучение книги «Дебри»?

​— Читатели склонны изучать историю по романам, а это не совсем правильно. «Дебри» — как раз история «в чистом виде», без художественного вымысла. Парадокс в том, что многие герои и сюжетные линии романа могут априори показаться вымышленными, однако они существовали в реальности. Сопоставление «Тобола» и «Дебрей», с одной стороны, разъяснит читателю историю, а с другой стороны, откроет ее уникальность и даже фантастичность.

— Как соотносятся сегодня в политическом отношении столичный регион и Сибирь?

— Отношение Сибири к столице такое же, как у всех остальных регионов России. Столица присваивает их активы и руководит местной жизнью. Сибирь — такая же территория «внутренней колонизации» со стороны Москвы, как Урал, Дальний Восток, Русский Север, Центральная Россия или южная Россия. Разница лишь количественная. Большинство «колоний» — на дотациях. В Сибири, благодаря нефти и газу, есть очень богатые «колонии», они существуют получше. Но и они не решают за себя, как им жить.

— Возможен ли сейчас в России бунт, сопоставимый с пугачевским?

— Пугачевского бунта, как ни странно, в общем, не было. Было множество разнородных бунтов, преследующих самые различные цели. Все это многообразие и называется «пугачевщиной». И люди бунтовали в соответствии со своей идентичностью: крестьяне хотели жить как крестьяне, а не как рабочие, казаки требовали исконных вольностей, а не «регулярства», инородцы боролись за свободу веры, общинное землевладение, традиционный уклад и самоуправление. В ту эпоху идентичность позволяла обрести социальный успех, поэтому за нее и бились. А в наше время, время глобализации, жизнь по идентичности не обеспечивает успеха, поэтому за нее никто бунтовать не будет. Кроме того, посмотрите по цифрам. В «пугачевщину» бунтовало сто тысяч человек, а в стране жило десять миллионов. В пересчете на нынешние показатели, «пугачевщина» — это когда полтора миллиона мужчин возьмут автоматы Калашникова. Это гражданская война, а не бунт. Слава богу, она сейчас невозможна.

 

Отрывок из книги «Дебри»:

«Цепные псы сибирских воевод»

В XVII веке российское государство — аграрная держава — богатело в первую очередь за счет налогов. Цель у власти была одна: держать народ в покорности, чтобы исправно платил подати. Никакой казенной «социалки» не существовало и в помине: медицина и образование были частным делом. Социальными вопросами занималась только церковь: раздавала милостыню неимущим, призревала сирот, устраивала для стариков богадельни. И Сибирь российской власти была нужна только для денег. От воевод требовалось регулярно высылать в Москву пушнину и сельхозпродукцию, а что там у себя творят воеводы — бог им судья. Лишь бы людишки не бунтовали.

Чиновничий аппарат Сибири прежде всего был нацелен на фискальные вопросы. Дьяки и подьячие распределяли угодья, промыслы и обложения и учитывали поступления в казну — денежные и натуральные. Старосты и разные выборные люди следили за соблюдением казенных установок. Если выплаты вдруг сокращались или вообще кончались, к виноватым выезжали отряды служилых и силой вытрясали долги. Вот так и жили.

Памятник Прасковье Луполовой в Ишиме

© пресс-служба «Редакции Елены Шубиной»

В XVII и XVIII веках в государственной системе существовала особая должность — «прибыльщики». У «прибыльщиков» была одна задача: «чинить государю прибыли», то есть выдумывать новые законные способы для пополнения казны. Московские «прибыльщики» наперегонки бросились изобретать разные немыслимые налоги: поддужный — с извозчиков; банный — с постоялых дворов; привальный и отвальный — с плавания судов; трубный — с любой печи; мельничный — со всякого куля муки; а еще были поборы за раскольничью веру, за рождение и свадьбу, за бороды и усы; за продажу арбузов и огурцов, за рыбную ловлю и пчеловодство, за выделку кож… Но ставка в этом деле была высока: «прибыльщик» получал часть той прибыли, которую организовал для казны. А если сам царь оценит остроумие замысла, то может сделать «прибыльщика» дьяком в каком-нибудь приказе, и дьяк, богатея, будет собирать свой налог вообще со всей державы. В энергичную эпоху Петра такие «прибыльщики» делали блестящую карьеру. Например, Алексей Курбатов, крепостной холоп графа Шереметьева, дворецкий, сопровождал барина в поездке за границу и увидел в Европе гербовую бумагу. Курбатов смекнул, как из этого извлечь выгоду, и подал царю Петру проект введения таких бумаг в России. Петр сделал Курбатова «прибыльщиком». Через несколько лет бывший крепостной был назначен кем-то вроде директора департамента торговли и промышленности, а потом стал вице-губернатором Архангелогородской губернии. Правда, многие «прибыльщики», достигнув невиданных высот, падали обратно «из князи в грязи», сбитые обвинениями в казнокрадстве и лихоимстве. В отличие от московских «коллег», приказных «теоретиков», сибирские «прибыльщики» подчинялись воеводе и были «практиками» — в канцеляриях не засиживались. Они искали свои прибыли, как говорится, «на земле», «в поле». Они объезжали территории в поисках инородцев, которые ухитрились уклониться от ясака, и крестьян, которые спрятались от обложения. Они изобретали возможности завести промысел, собрать долги или отыскать утаенное. При этом, ясное дело, себя «прибыльщики» в убытке не оставляли.

Прасковья была дочерью прапорщика Григория Луполова, которого сослали в городок Ишим по ложному обвинению в укрывательстве конокрадов. Семья бедствовала. В 1803 году Прасковья с иконой и рублем денег пешком отправилась в Петербург за прощением отцу. До столицы она добиралась больше года. Она сумела встретиться с императрицей, и Григорий Луполов был помилован. Вера в доброту людей сделала «Парашу Сибирячку» легендой.

Лучшим временем для сибирских «прибыльщиков» было воеводство стольника Петра Годунова (1667–1669). Охваченный небывалыми идеями, Годунов нуждался в помощниках и в деньгах. Ушлые «прибыльщики» — всегда лучшие помощники ловить рыбку в мутной воде, и Годунов развязал этим опричникам руки, устроив в Сибири настоящий террор и беззаконие. Хищные «прибыльщики» чинили поборы, присваивали чужие земли и не гнушались подлогами в документах. Тоболяков они обложили повинностями и заставили работать на воеводу как холопов.

Среди тех лихих деятелей оказался и Ульян Ремезов. Он ездил на Конду и Пелым искать «необъясаченных» вогулов. Он уговаривал воеводу заменить в Таре «годовальщиков» (казаков, которые несут службу один год) навечно поселенными: свою идею Ульян подтвердил расчетами затрат и выгод. А в 1668 году он задумал стать основателем собственной слободы. Он подбил несколько десятков служилых людей отправиться на реку Ишим и там построить селение, а при нем на «ничьих» землях завести пашню и прибрать к рукам «зверовые угодья и рыбные ловы». Годунов согласился на аферу Ремезова. Ульян набрал 40 «охотников». Они поклялись воеводе друг за друга и дали «поручную запись» подчиняться Ремезову, не играть в карты и в зернь, «никаким воровством не воровать» и не сбежать.

Камень Симеона на реке Туре

© пресс-служба «Редакции Елены Шубиной»

Мамонты в Ханты-Мансийске

© пресс-служба «Редакции Елены Шубиной»

Тронготериевый слон в Музее природы и человека в Ханты-Мансийске

© пресс-служба «Редакции Елены Шубиной»

Петроглифы холма Танум

© пресс-служба «Редакции Елены Шубиной»

Успенский собор Далматовского монастыря

© пресс-служба «Редакции Елены Шубиной»

Троицкая церковь в поселке Туруханск

© пресс-служба «Редакции Елены Шубиной»

Наглые поселенцы узурпировали жизнь на Ишиме: местных татар они закабалили ясаком, а с проезжих купцов потребовали таможенные выплаты. Ишимские татары пришли в возмущенье: дрались с русскими на кулаках, угрожали убийствами и нажаловались на Ульяна в Тобольск. На бесчинства «прибыльщиков» Годунова в Москву летели сотни «ябед», и в 1669 году не в меру прыткого воеводу царским указом отозвали с места, а большинство его реформ отменили. «Ремезовскую республику» на Ишиме разогнали, а самого Ульяна вместе со всей семьей сослали в Берёзов на пять лет.

Конечно, «прибыльщики» были хищниками, цепными псами воевод. Но они позволяли исправлять недостатки фискальной системы на местах и своей неукротимой пассионарностью обеспечивали экспансию государства. Однако в централизованной державе Петра местные «прибыльщики» проиграли в конкурентной борьбе столичным и постепенно исчезли с арены истории. 

style.rbc.ru

Сайт Алексея Иванова | АЛЕКСЕЙ ИВАНОВ: «Я САМ НЕ ДЕЛАЮ НИКАКИХ ОТКРЫТИЙ»

АЛЕКСЕЙ ИВАНОВ: «Я САМ НЕ ДЕЛАЮ НИКАКИХ ОТКРЫТИЙ»

В середине мая в «Редакции Елены Шубиной» вышла новая нон-фикшен книга Алексея Иванова — «Дебри». Он написал ее в соавторстве со своим продюсером Юлией Зайцевой. Книга является документальным «двойником» художественного романа «Тобол», продолжение которого выйдет в этом году. Обозреватель «Прочтения» Елена Васильева обсудила с Алексеем Ивановым и Юлией Зайцевой «Дебри», «Тобол» и отечественную историю.

 Как шла работа над книгой «Дебри»? Было ли у вас разделение обязанностей? 

А.И. Меня всегда интересовала история Сибири переломного времени, когда Сибирь переформатировалась из воеводской, средневековой в губернскую, имперскую. Как раз в эпоху Петра в Тобольске сошлось множество интересных людей. Это и местные деятели, например Семен Ремезов, строитель Кремля и картограф, и губернатор князь Гагарин, и крестители-митрополиты, и пленные шведы, и разные ссыльные, и китайцы, и бухарцы, и степняки-джунгары, и язычники-инородцы. Однако я не взялся бы за эту тему сейчас, но мне предложили написать сценарий сериала о Семене Ремезове. От сценария я двинулся к роману. Для него мы с Юлей собрали огромное количество материалов. И как-то раз, систематизируя эти материалы, Юля сказала: «Давай еще сделаем книгу нон-фикшен?» Поскольку мне самому проходить этот путь в третий раз было уже тяжело, я согласился лишь при условии, что Юля будет писать со мной.

То есть вы оба писали текст?

Отвечает Юлия Зайцева: Да, мы оба писали текст... Вчера на встрече с читателями задали вопрос: «Почему ваше имя есть только на этой книге, ведь вы участвуете и в других проектах Иванова?» В других проектах Иванова я просто организатор, и мое имя там тоже есть, но внутри книг вместе с именами фотографов, редакторов, художников. А здесь я впервые засветилась на обложке, потому что мне было доверено писать текст. Но это не значит, что мы сидели за одним столом и синхронно ломали головы над каждой фразой. Мы с Алексеем индивидуалисты, поэтому даже над общим предпочитаем работать врозь. Алексей никогда при мне не пишет романы, а я при нем не занимаюсь логистикой наших проектов. Так было и с «Дебрями». Каждый в своем углу работал над определенным списком новелл, а потом мы обменивались сделанным, обсуждали, корректировали друг друга. Мнение Иванова, конечно, было определяющим. Он — профи и для меня безусловный авторитет. Для книги, кстати, не нужно было работать в архивах, как многие думают. Сибирь хорошо изучена, информации — горы, в основном она даже оцифрована и доступна в сети. Но все это узкоспециальные тексты по отдельным темам, проблемам, личностям. А вот одной книги о том, как была устроена Сибирь в эпоху ее освоения, до «Дебрей» не было. Помню, как меня поразили рабочие материалы, собранные Ивановым для романа «Тобол». Ведь я, как и многие, раньше считала, что Сибирь — это снега и полумертвая тундра. А оказалось, что это котел народов, цивилизаций, культур. Здесь оголтелые русские, сбежавшие на вольные земли подальше от государева ока, искали золото в могильных курганах древних скифов, били зверя в тайге, язычники-инородцы в одеждах из рыбьей чешуи мазали кровью губы своих деревянных идолов, бухарцы в разноцветных халатах торговали на рынках арбузами и халвой, неистовые в своей вере раскольники целыми деревнями шили саваны и сжигали себя в церквях, пленные шведы устраивали школы и тайные винокурни, самородки-зодчие рисовали карты и строили церкви по московскому образцу.... И много-много других документальных сюжетов, из которых складывается сумасшедшая по драматизму и выразительности картинка.

Правильно ли я понимаю, что композиция «Дебрей» в первую очередь опирается на хронологию?

А.И. Не совсем. «Дебри» мы писали по темам: пушнина, инородцы, шаманизм, таможни, воеводы, служилые люди, бухарцы, церковь, посольства, караваны — и так далее. Темы распределены более-менее по хронологии, поэтому история землепроходца Хабарова присутствует раньше истории землепроходца Атласова. Но некоторые темы относятся к долгим периодам: например, раскольники — это вторая половина XVII века и первая четверть XVIII, поэтому тема раскольников поставлена приблизительно. Однако внутри каждой темы хронология, разумеется, соблюдена. В общем, «Дебри» — не летопись Сибири, а книга о том, как была устроена воеводская Сибирь и как она превращалась в губернскую.

Не кажется ли вам, что книга нуждается в иллюстративном материале, например в географических картах, чтобы читатели могли отслеживать перемещения Дежнева, Хабарова и других героев?

А.И. Не согласен. Расстояния в Сибири гигантские, поэтому карты на книжной странице получатся очень мелкие, неудобочитаемые. Но мы же люди компьютерной эпохи: залезли в интернет и посмотрели карту, меняя на мониторе масштаб, как удобно.

Отвечает Юлия Зайцева: Я согласна, что документальные книги Иванова лучше читать с картами. Когда я читала «Вилы», карта лежала у меня перед глазами. Я отслеживала по ней передвижения пугачевских войск и только так могла оценить размеры бунта, имеющего гигантскую географию. Такое чтение стало настоящим приключением. Но для этого нужна была карта всей России, фрагментарные вставки в книге редуцируют масштаб и не дают увидеть картину целиком. Карту лучше купить один раз отдельно в том же книжном и читать над ней все документальные книги.

Вы проехали по тем городам и тем маршрутам, о которых рассказываете? Много ли фотографий, сделанных во время этой экспедиции, попали на страницы «Дебрей»?

А.И. Мы проехали по всем этим местам просто для того, чтобы посмотреть музеи, увидеть ландшафты и памятники. Кое-где мы вообще бывали зимой, когда фотографировать неудобно — все засыпано снегом. Но потом, в подходящее время года, мы отправили на объекты профессиональных фотографов, своих или местных. Этой работой уже занималась Юля как продюсер проекта и директор «Июля».

Отвечает Юлия Зайцева: Иногда мы покупали готовые фотографии. В поездках я и сама много фотографирую. Но главное для нас — это не сделать снимок, а почувствовать пространство и атмосферу. Иванов всегда работает по принципу: «Смотри, что пишешь».

Вы регулярно подчеркиваете, что вы не историк. В случае с «Дебрями» вы тоже выступаете не как историк или все же что-то изменилось?

А.И. Нет, никоим образом не изменилось. Историк — это специалист, который работает с документами, архивами, археологическими находками. А я пользуюсь работами историков — их открытиями и выводами уже в готовом виде. Дело в том, что каждый историк занимается своей темой, а я свожу все эти темы в единый комплекс, в ансамбль. Я предъявляю Сибирь уже в синтезе, который порожден множеством взаимосвязей отдельных явлений. Например, один историк пишет о пушном промысле, второй — о городе Туруханске, третий — о святом Василии Мангазейском, а я соединяю эти темы и объясняю, почему мощи отрока Василия в Туруханске стали главной святыней добытчиков пушнины. Так что моя работа — это работа культуролога. Само же изложение должно быть красочным, зримым, не наукообразным, и это задача писателя.

В книге вы говорите о фарте, о том, что для русских «фарт был сильнее страха», он «привлекал толпы людей», города «были растревожены надеждой на фарт». Во-первых, почему вы выбрали именно это слово, а не более распространенные «везение», «риск», «счастье», «удача»? Можно ли сказать, что для сибирского жителя до XVIII века стремление к фарту было определяющей чертой характера?

А.И. «Фарт» — специфическое слово добытчиков природных богатств: пушнины, золота или самоцветов. Фарт — это удача именно в промысле. Когда описываешь специфическую профессиональную деятельность, вполне уместно пользоваться лексикой из этой сферы жизни. Никого же не удивляет, что про рулевого на корабле говорят, что он крутит штурвал, а не руль. А вообще фарт в Сибири играл огромную роль, поскольку фундаментальное свойство Сибири — предприимчивость. Чем более ты предприимчив, тем выше твои шансы на фарт. А где фарт — там богатство или хотя бы слава.

Отвечает Юлия Зайцева: Это слово действительно было ключевым для Сибири. Представьте гигантское неизвестное пространство при отсутствии современных технологий для исследования. Где-то в книге мы сравниваем Сибирь с подземельем, набитым сокровищами, куда войти разрешили, а свечку не дали. Вот и шарили, не зная, что под руку подвернется: ржавый гвоздь или серебряное блюдо. Здесь уж как подфартит… Тогда ведь было много научных экспедиций, например большая экспедиция Годунова, которая должна была отыскать серебро и золото в сибирских недрах. Огромные силы были стянуты, тысячные отряды посланы со всех губерний…

А.И. Но фарта не было.

Отвечает Юлия Зайцева: Первые пробы показали, что есть серебро, есть золото, но, когда начали строить завода для добычи в промышленных масштабах,  фарт куда-то пропал.

Но потом ведь все равно нашли поблизости — в Кыштыме и в Каслях?

А.И. Особенно — близ города Миасс. Там была открыта Золотая Долина — самое богатое месторождение золота в мире. И началась золотая лихорадка. Вирусом, который ее возбуждал, был все тот же фарт.

Нет ли у русских читателей какой-то практически неестественной любви к историческим романам?

А.И.  Я много думал об этом, но так и не решил, здоровая или нездоровая любовь у российского читателя к историческим романам. Знать свое прошлое всегда полезно, однако историю надо изучать не по романам, а по работам историков. Главный инструмент историка — факт, а главный инструмент писателя — образ, и порой для драматургической выразительности писателю приходится отойти от факта, но, разумеется, так, чтобы не исказился его смысл.

Отвечает Юлия Зайцева: Три года назад мы встречались с одним крупным издателем, и он говорил о том, что сейчас во всем мире такая тенденция. Большие исторические романы необыкновенно популяры. Нас это удивило, потому что на первый взгляд кажется, что аудитория современной городской прозы должна быть шире.

А.И. Может быть, причина в том, что в исторических романах читатель ищет какую-то правду о жизни, которой не находит в современных романах. Реалистическая проза о современности — дама капризная. Зачастую писатель пишет такой роман не для читателя, а для самовыражения или для премии. Да с реализмом сейчас вообще проблемы. Реалистический роман о современности практически невозможен, так как по культурному статусу он сравнялся с постом в соцсети. Современный читатель не воспринимает роман на современном материале как развернутую метафору современности. Для нынешнего читателя роман о дне сегодняшнем — просто частный случай из жизни, вроде происшествия с приятелем. Сверхзадача романа как культурного формата не считывается, воспринимается лишь голый нарратив. Поэтому писатели, желающие говорить о современности, вынуждены делать это через некий искажающий фильтр: через канон жанра, во многом банальный, через причудливую призму постмодерна — или через историю, хотя это неправильно.

Почему вы пишете романы о современности? Есть ли какой-то алгоритм, согласно которому вы сейчас пишете исторический роман, а после —​​​​​​​ современный?

А.И. Потому что мне интересна не только история, но и современность. Я живу сейчас, а не позавчера. Но нет единого принципа, которому я следовал бы, выбирая, что написать. Каждый случай индивидуальный. Например, желание написать «Тобол» было порождено моим интересом к западному постмодерну. Что из себя представляет постмодерн? По сути, это синтез всего. «Тобол» — эдакий исторический постмодерн. В Тобольске в петровскую эпоху сошлись совершенно разные фактуры, порою даже такие, которые вообще не могли сойтись, например шведы и китайцы. И эту фактуру я делаю интерактивной в игровом ключе. В классическом советском изводе исторического романа персонажи — либо реальные лица, которые демонстрируют свои исторические свершения, либо вымышленные герои, которые персонифицируют свою социальную среду. А я каждому персонажу «Тобола» дал свое частное дело, для каждого придумал свою интригу — в этом и заключается игровой характер.

Стоит ли в «Тоболе» искать отсылки к современности?

А.И. Разве что отсылки, потому что многие проблемы России как были при Петре, так и остались доныне. Я считаю, что нельзя использовать исторический роман как иносказание о современности. Времена не повторяются, эпохи не накладываются друг на друга. Исторический роман становится по-настоящему историческим лишь тогда, когда его герои мотивированы историческим процессом. Поэтому, например, «Три мушкетера» — приключенческий роман, а не исторический, поскольку мушкетеры мотивированы дружбой, честью, любовью, а не войной католиков с гугенотами. А историческая мотивация в каждую эпоху своя. Вечны эмоции, вечны поиски истины, вечна корысть или месть, но не исторические мотивации. Петр I решал не те же задачи, что Иван Грозный, а Сталин — не те же, что Петр I.

Не было ли таких аналогий: раньше в Сибири добывали пушнину, отправляли в Москву, Москва ее продавала и за счет этого жила – а теперь ту же роль играют нефть и газ, которые тоже добывают в основном в Сибири?

А.И. Конечно, такие аналогии были. Сибирь всегда была сырьевым регионом. Но между пушниной и нефтью есть большая разница. Старинная Русь не жила за счет продажи пушнины, она сама себя вполне обеспечивала и кормила. Другое дело, что в России до середины XVIII века не было ни одного месторождения золота, а экономика не может существовать без него — должен ведь быть какой-то универсальный эквивалент стоимости. Единственным способом получить золото была продажа чего-нибудь за рубеж. А что могла Россия продавать? Хлеб? Европа сама была аграрной. Лес? В Европе леса тогда еще не вырубили. Россия могла продавать только пушнину, и пушнина была единственным источником золота. То есть Сибирь не кормила Россию, а обеспечивала устойчивость ее экономики. И народу царь ничего не платил за труд. А нефть наша власть продает в том числе, чтобы выплачивать регионам и населению свои долги. Без пушнины царь бы не обанкротился, а современная власть без нефти и газа почувствовала бы себя неуютно.

 Нет ли у вас ощущения, что «Дебри» получились весьма дидактической книгой? Например, в главе про Угличский колокол несколько раз повторяется мысль о том, что он был единственный ссыльный, который добрался до родины…

Отвечает Юлия Зайцева: Не знаю, в чем здесь дидактизм? То, что ссылка — это плохо, всем и так понятно. Мне нравится сама история с Угличским колоколом, потому что для современного сознания она абсолютно сюрреалистична. Колокол судят, наказывают, отправляют в ссылку, клеймят, а через 300 лет реабилитируют и торжественно возвращают на родину. Почему все так носятся с неодушевленным предметом, который единственный реально не пострадал? Наверное, потому, что людям нужны примеры и символы, а еще нужна надежда, что справедливость обязательно когда-нибудь восторжествует. И, если короткой человеческой жизни для этого торжества не хватает, придумывают железного страстотерпца, который за всех будет отмщен и прощен.

А.И. Если говорить о некотором дидактизме, я думаю, что возраст и опыт уже позволяют нам быть дидактичными. Мы очень много узнали о своем предмете, мы много о нем думали, а потому вполне уместно преподнести свои оценки и выводы в готовом виде. Нам незачем стыдливо прятать свою компетенцию: дескать, мы изложим факты, а уж вы решайте сами. Сейчас считается, что быть императивным не модно, но это мнение — фальшак: у кого есть убеждения, тот их и предъявляет.

Сроки выхода «Тобола» уже несколько раз переносили. Когда выйдет вторая часть?

А.И. Надеемся в конце этого года представить второй том на ярмарке Non/fiction.

По «Дебрям» можно догадаться, что будет во второй части «Тобола»?

А.И. Можно, можно. Конечно, «Дебри» — это спойлер второй части «Тобола».

Елена Васильева

Сайт «ПроЧтение» (Москва), 5 июня 2017

ivanproduction.ru

«У современности внутри — фейк» « Год Литературы 2018

Алексей Иванов в Москве бывает нечасто, наездами, обычно в момент премьеры новой книги. Сейчас тот самый случай — увидел свет второй том «Тобола» — грандиозного исторического романа, действие которого разворачивается в Сибири эпохи Петра Великого

Текст: Клариса ПульсонФото: Павел Смертин/ИТАР-ТАСС

У истории есть логика?

Алексей Иванов: В макроизмерении, безусловно, есть. Иначе не было бы никаких теорий общественного развития. Но если смотреть на срок жизни одного поколения, то логику истории можно и не увидеть. В любом случае нет гарантий, что твое понимание истории объективно.

Как, в чем эта логика проявляется, ведь история — процесс не естественный, не биологический? Или отчасти биологический?

Алексей Иванов: Логика определяется не сама по себе, а с точки зрения той теории, которой придерживается наблюдатель. Если он упертый марксист, то для него история будет борьбой классов. Для Гумилева, например, история — это проявление пассионарности. Для современного ученого, последователя Ричарда Докинза, история может быть борьбой мемов за доминирование. Есть множество самых разных теорий. В книге «Вилы» я излагал историю с точки зрения региональных идентичностей — тоже вполне правомерный взгляд. Однако любая теория не всеобъемлюща, хотя кое-какие вещи она объясняет. Видимо, реально история слагается одновременно по множеству стратегий.

Последние четверть века исторические романы особой популярностью не пользовались — зачем роман, лучше документы почитать, там правда, а не писательские фантазии. Поэтому громких сочинений этого жанра практически не было. Сейчас настало время исторических романов?

Алексей Иванов: В каком-то смысле да. Но причина не в том, что народ вдруг решил разобраться в своем прошлом, а в том, что современность ускользает от литературы.

Современность усложнилась или говорить о ней стало сложнее?

Алексей Иванов: С появлением соцсетей и сотовых телефонов современность перешла в слова, за которыми нет дела. О чем рассказывать писателю? Как все болтают друг с другом, но за слова никто не отвечает? Один продюсер жаловался мне, что сейчас трудно снимать детективы: весь фильм люди говорят по сотовым, а в конце кому-то надевают наручники. Нет действия: погонь, слежки, перестрелок, мордобоев.

У современности снаружи — социализация, а внутри — фейк, и все. Поэтому писать о современности в формате реализма стало бессмысленно. Приходится использовать некие фильтры.

Например, гримасы постмодернизма. Или законы жанровой литературы, хотя они условны. Или формат исторического романа. Но писать исторический роман, чтобы говорить о современности, — это методологически неправильно.

Я долго искала точное определение, сейчас проверю его на вас: «Тобол» — роман о пространстве, о судьбах пространства, о судьбах людей, которые в это пространство попали. Именно поэтому «Тобол» — роман без идеологии.

Алексей Иванов: Согласен. Постмодерн как культурная ситуация вообще лишен идеологии, а роман написан в постмодернистском ключе. Если объяснять профанно, то

постмодерн — это смешение всего, сочетание несочетаемого. И петровская эпоха в истории Сибири мне нравится как образец некого «естественного постмодерна».

В Тобольске тех лет, столице Сибири, сошлись представители совершенно разных этносов, культур и эпох. Русские, татары, инородцы, бухарцы, шведы, китайцы, джунгары. Люди из нового буржуазного времени, из феодализма и родового строя. Найти для всех них нечто общее, кроме пространства, попросту невозможно. У них разнятся не только материальные ценности, но и вера, и мораль, и жизненные стратегии.

Писание исторического романа — дело трудоемкое, чисто технически это самый сложный жанр?

Алексей Иванов: В каком-то смысле да. В каком-то смысле нет. Конечно, сложно набрать фактуру далекой эпохи или чужого этноса, но эта проблема решаема. Гораздо сложнее реконструировать непривычное мышление.

Задача более высокого уровня…

Алексей Иванов: …для которой одной фактуры мало. Надо осмыслить и ощутить мировоззрение общества в целом. Возьмем, к примеру, деятельность сподвижников Петра. Ведь они чаще всего вовсе не реформаторы, как сам Петр. Они — заводные солдатики эпохи. Царь приказал им исполнить немыслимое дело — они пошли и исполнили, преодолевая неимоверные трудности, проливая реки крови, вбивая культуру палкой, а правопорядок — террором. Чтобы описать действия какого-нибудь полковника Бухгольца, мало знать факты, надо представить, что чувствовал и думал «заводной солдатик». Так же и со всеми остальными социальными стратами этого романа.

А простота исторического жанра, точнее, его легкость, заключается в том, что основную канву событий придумывать не надо. История ее уже сотворила. Уже дала все оценки. Завершила всю драматургию.

Писателю остается лишь вплести в нее малые, подчиненные сюжеты, связанные с каждым отдельным персонажем, и тем самым оживить колосса, утратившего подвижность и непредсказуемость.

Два самых ярких персонажа «Тобола» — губернатор Сибирский Матвей Петрович Гагарин и картограф, архитектор, писатель Семен Ульянович Ремезов — реальные исторические фигуры. Как «оживляли» их?

Алексей Иванов: Технология примерно такая. Для начала каждому персонажу по разным источникам я составил его личную хронологию: что он делал по месяцам и годам. Потом переплел эти биографии друг с другом. Потом придумал личности, которые были бы органичны хронологиям. Потом определился с отношениями между этими людьми и разработал речевые характеристики. Вот так и создаются, воскрешаются исторические персонажи.

Особо придирчивые ревнители исторического благочестия, например, могут встать на дыбы: а почему Ремезов такой ругатель, такой скандалист? Почему он не добродетельный муж, терпеливо наставляющий окружающих? Почему он орет и бьет палкой по башкам? Но я формировал образ из логики биографии.

Ремезов был простым служилым человеком, но лет в сорок вдруг перелицевался в картографа и зодчего и трудился почти до восьмидесяти лет. Значит, он был человек неудовлетворенный, беспокойный. Ему до всего было дело. Такие люди априори конфликтны, потому что их созидательная энергия бьет ключом. Разумеется, они всем недовольны. Как человек пожилой, Ремезов, несомненно, считал себя умнее и опытнее своих более молодых соратников. Так что реконструкция образа исторического персонажа всегда есть осмысление и экстраполяция его биографии.

Примерно по такой же стратегии я «оживлял» и князя Гагарина.

Остяки, джунгары, бухарцы, как с ними?

Алексей Иванов: В этом случае приходилось реконструировать мышление по этнографическим источникам. И эта работа дала удивительный, так сказать, жанровый результат. Возьмем, например, мифологическое мышление остяка. Остяк не выдумывает богов, чудищ и разную таежную нечисть — он ее видит наяву. Для него вся эта демонология лесных дебрей — реализм в чистом виде. А для нас, русских людей XXI века, это уже фэнтези. А для человека XVIII века (для того же миссионера Григория Новицкого, который по приказу губернатора Гагарина описал странствия митрополита Филофея и его борьбу с бесами) это жанр агиографии, жития святого.

Так что чудеса, присутствующие в романе (и описанные мною по книге Новицкого), всякие Медные Гуси и Обские Старики, — одновременно и вымысел, и твердый исторический факт, взятый из реального источника. Такое совмещение противоположностей и есть постмодерн.

Влияние «Игры престолов», фильма, конечно, как мне кажется, очевидно.

Алексей Иванов: «Тобол», безусловно, похож на «Игру престолов» по причине множества сюжетных линий. Но в случае «Тобола» такое обилие героев — неизбежность. Все эти герои — исторические личности: Ремезов со своей семьей, Гагарин, митрополиты Филофей и Иоанн, полковник Бухгольц, фискал Нестеров, ссыльный Новицкий, шведы Табберт, Ренат, Бригитта Цимс, фон Врех и секретарь Дитмер, офицер Лихарев, сотник Чередов, шаман Нахрач Евплоев, князь Сатыга, и так далее, и так далее. Игнорировать кого-либо было бы некорректно, несправедливо. И я каждому герою дал свой сюжет. Вот «Тобол» и наполнился людьми, как «Игра престолов».

Но не это главное. «Тобол» и «Игра престолов» созданы по одной и той же культурной технологии: это произведения постмодерна в его «демократическом», игровом изводе.

Насколько присоединение Урала и Сибири повлияло на менталитет россиян? И на судьбу России в принципе? Возможен был другой сценарий?

Алексей Иванов: Вспомните учебники истории: Иван Грозный — это Русь, а поляков изгоняли уже из России. Какое событие переделало Русь в Россию? Присоединение Сибири. Точнее, Волги с Казанью и Астраханью, Башкирии и реки Яик с казаками, а также и Сибири. Русь была европейским государством, Россия стала евроазиатской державой.

Возможен ли был другой сценарий? Скорее всего, нет. Грозный стремился к Черному морю, и для этого ему надо было задавить Казанское ханство — оно могло ударить в спину, потому что было союзником Турции и Крыма. Сказавши «Казань», Руси поневоле надо было говорить «Астрахань», «Уфа», «Яицкий городок», «Тобольск» и так далее. Порыв на восток был «генетически запрограммирован» в желании двигаться на запад. А ресурсы, которыми обладали новые территории, необходимость осваивать новые земли в конкретных исторических условиях предопределили формат Российского государства: монархию с сильным креном к восточному типу.

Инерция этого формата докатилась и до XXI века.

Без своих пространств Россия сейчас была бы куда больше похожа на Польшу или Чехию, и никто бы не говорил про «особый русский путь» и «загадку русской души».

Хорошо это или плохо — каждый решает для себя сам. Есть и другое обстоятельство. Дело в том, что Россия до 1745 года не нашла ни одного собственного месторождения золота. А золото необходимо для функционирования экономики. Золото приходилось привозить из-за границы. И у России для Европы был только один товар, который пользовался бешеным спросом, — пушнина. Пушнину в изобилии поставляла Сибирь. С одной стороны, это было хорошо. А с другой стороны — плохо. Добыча пушнины не зависела от сельского хозяйства или промышленности, значит, эти отрасли можно было не развивать. Первое условие развития — личная свобода работников, и сибирские богатства позволяли России сохранять крепостное право.

Даже Петр, который так стремился сделать Россию европейской, не решился на отмену крепостного права. И оно выбило Россию с магистрали общеевропейского пути.

В общем-то, и ныне ситуация схожа. Сибирские нефть и газ (пресловутая «нефтяная игла») не позволяют России довести до конца экономические и политические реформы. Так что природные богатства — вещь амбивалентная.

Сибирь — пространство совершенно с особыми внутренними законами, почти идеальный мир, где всем хватает места, где все могут найти себе занятие, где можно не отнимать, а осваивать.

Алексей Иванов: Отнимать все равно приходилось, не будем заниматься самообманом. Но то, что Сибирь в каком-то смысле была русским идеалом, это верно. Не зря же в Сибирь бежало столько народа. Сибирь не имела крепостного права — это уже само по себе привлекало людей. Сибирь вовсе не была такой суровой, какой ее принято изображать: южная Сибирь по климату ничуть не хуже, чем, скажем, Воронежская область. Лесостепная Сибирь плодородна — переселенцы не голодали. Сибирь заселена слабо: там действительно всем хватает места. В общем, жить в Сибири было достаточно комфортно. Добраться было сложно, сложно было освоиться на новом месте, но жить — хорошо.

Алексей Иванов. Романист эпохи блогов

Алексей Иванов: «90-е — незавершенный гештальт»

 

Просмотры: 1110

22.02.2018

godliteratury.ru

Алексей Иванов. Романист эпохи блогов « Год Литературы 2018

Автор «Тобола» и «Пропившего глобус географа» — о сетературе и героях нашего времени

Текст: Татьяна Ткачева/РГ, ВоронежФото: Михаил Кирьянов (www.platonovfest.com)

Уральский прозаик, автор популярных романов и книг нон-фикшн Алексей Иванов получил в Воронеже Платоновскую премию за «открытие сокровенных тайн отечественной истории», пообщался с читателями и корреспондентом «РГ». Вот десять его самых любопытных высказываний.

Журналистика vs литература

Писатели всегда представлялись мне бóльшими героями, чем космонавты, пожарные и капитаны дальнего плавания. Поскольку писательских институтов не бывает, а Литературный — это немножечко не то, то я после школы выбрал журфак: тоже пишешь, тоже публикуешься… Перед этим прочитал книжку Виктории Ученовой «Беседы о журналистике». Там было черным по белому сказано: дорогой друг, если ты хочешь стать писателем, не ходи на журфак. Ну, я подумал, что я-то уж всяко умнее. Через полгода понял, что промахнулся, и ушел. Получил диплом искусствоведа и культуролога. В 1987 году, когда я поступал в вуз, журналистика сильно отличалась от писательства — и степенью социальной заостренности, и правдой, и, скажем так, художественными качествами высказывания, которые сейчас практически утрачены.

Журналистика была общественной позицией. Сейчас она таковой не является.

Писательство — тоже общественная позиция, но совсем не та…

Интернет vs бумага

Разместив свое произведение в Сети, человек начинает думать, что уже достиг цели — стал писателем. Но писательство в профессиональном смысле — в первую очередь выпуск бумажных книг. Можно сколько угодно публиковаться в интернете, но надо понимать, что это паллиатив. Окончательная самореализация для писателя — это все-таки возможность капитализировать свой труд через конкретный материальный продукт. Как только автор начинает жить за счет литературных трудов, он перестает просто выкладывать свои книги в интернет.

Фантастика vs реализм

Мои первые публикации в журнале «Уральский следопыт» были фантастическими повестями. Но году в 1991-м я от фантастики круто ушел. Просто перерос. Мне кажется, реализм — более сложная задача. Интереснее стало восстановить исторический мир художественными средствами и внедрить в него свою волю, нежели придумать мир по своей воле. Фантастика перестала быть мне интересна как жанр, но осталась интересна как прием. А жанр этот в России, к сожалению, выродился, превратился в гетто. Фантастика вне себя никому не интересна. Я пытался читать такие книжки, которых сейчас просто немеряно… Ну такая фигня! Очень жалко, что

высокая советская фантастика выродилась в мелкотравчатую литературную игру.

 

«Документальный» бум

Нон-фикшн — всегда блажь писателя. Распространенное мнение о том, что им занимаются, чтобы заработать, — чушь на постном масле. Никакой олигарх не будет платить за биографическую книгу о том, какой он белый и пушистый. Хотя бы по той причине, что литература имеет очень маленькое хождение. Ну выйдет книга тиражом три-пять тысяч экземпляров — ничего это в общественном мнении не изменит. В литературе не бывает заказа, не бывает продакт-плейсмента, в котором нас часто обвиняют. Все делается для души. Тем более нон-фикшн, потому что за него платят еще меньше. К тому же документальную книгу нельзя конвертировать — продать права на экранизацию или переделать для оперы. У меня свой продюсерский центр для проектов нон-фикшн. Для них я всегда привлекаю спонсоров. Последние 2,5 года работаю над темой Сибири, коплю материалы для книги о речном флоте. В 2016 году, будучи на Платоновском фестивале в Воронеже, я смотрел, что там осталось от верфей. Тема речфлота почти неисчерпаема. Я собрал по ней огромную библиотеку. Обязательно расскажу и про судоходство на Дону, и про воронежскую «Гото Предестинацию» (первый русский линейный корабль, спущенный на воду без участия иностранных специалистов в 1700 году. — Ред.).

Мне предлагали написать книгу для серии ЖЗЛ, но издательство не привлекла та персона, которую я предложил. Это инженер Ростислав Алексеев — он придумал суда на подводных крыльях, построил экраноплан. Во всем мире его считают гением. Но в России писатели пишут о писателях, которые писали о писателях. Этот культурный междусобойчик лично мне неинтересен. Документальную книгу о писателе я предпочел бы в исполнении историка или литературоведа, а у коллег всегда получается как минимум на треть брехня.

Россия на периферии

Недавно я был на Лондонской книжной ярмарке. Стенд всех издателей из РФ был в 20 раз меньше, чем техническая зона Random House, где клерки компании заключали договоры с литературными агентами и писателями. В мире российское книгоиздание давно стало периферийным и маргинальным явлением. Русская литература там ничего не определяет и в общем никому не интересна. К сожалению. Я и сам читаю в основном иностранные книги, которые получают премии: хочу знать, куда движется литературный процесс. Читаю и нон-фикшн, тоже преимущественно иностранный. Из последних открытий — «Добыча» американского журналиста Дэниэла Ергина, толстенная история мировой борьбы за нефть. Крепко протрезвляет: вся история, особенно ХХ века, становится с головы на ноги. Увы, российские авторы не пишут нон-фикшн подобного уровня. Мне кажется, им лень работать так тщательно. Книжки про писателей — это ради бога, а про добычу нефти — охотников не найдешь.

Раскольников и блогеры

Когда закончу проект об истории Сибири, вернусь поближе к современности. Но в формате реализма писать о ней сейчас, мне кажется, не имеет смысла: общество не прочитает суть. Как только в культуру вошли соцсети, позволяющие быть писателем любому, статус художественного произведения о современности изменился. Это уже не универсальная история, не метафора жизни, а некий частный случай. Представьте, что некто Ф. М. напишет роман о бедном студенте Санкт-Петербургского университета, который придумал какую-то теорию и, чтобы добыть денег на учебу, ограбил киоск микрозаймов, заодно зарубил киоскершу и ее сеструху, которая зашла погреться. Будет это роман про «тварь ли я дрожащая или право имею»? Нет. Читатели увидят историю про проблемы конкретного студента, завалят автора комментариями… каждый расскажет, как этот студент должен был выйти из своего несчастного положения, поделятся примерами, как их знакомые выходили из такого положения… или обольют автора помоями — дескать, история дрянь и сам он дрянь. Поэтому

романов о современности в формате реализма уже фактически и не бывает.

О ней пишут через некие искажающие фильтры. Это может быть жанровый роман (как у меня «Псоглавцы» и «Комьюнити»), либо гримасы постмодерна (как у Сорокина и Пелевина), либо исторический роман, который хочет намекнуть на современность (но это неправильный подход к материалу).

Печорин и смартфон

Фильм «Географ глобус пропил» получился очень сильным, хотя в него не вошло полромана. Перевод произведения из одной художественной системы в другую всегда сопряжен с утратами. Если кино получилось хорошим и книга в нем жива, значит, экранизация удалась. Герой, которого играл Константин Хабенский, не совсем совпадает с тем, которого описал я. Но роман я создал в 1995-м, а Александр Велединский снимал в 2013-м. Мы оба описали героя нашего времени. Время изменилось (22 года прошло!) — изменился и герой.

Герой нашего времени — это же не просто удачный персонаж, взятый автором из головы. Это персонаж, в чьей личной драме воплощается главная драма той эпохи, когда написано произведение. Например, Лермонтов писал роман во время распада дворянской идеи: дворянство перестало быть лидером нации. И мы видим распад на примере Печорина. Человек вроде бы умный, вроде бы воспитанный. Но — никому не приносит добра. Перенесите его на 25 лет назад, в 1812 год: дворянство было на подъеме, возглавляло нацию в борьбе с Наполеоном — Печорин тогда был бы отщепенцем, а не героем времени.

Точно так же я в 1995 году «завязывал» на главную драму эпохи Виктора Служкина. Земля уплывала из-под ног. Люди не понимали, как им жить, что делать, во что верить. Главное желание было — обрести твердую опору. Мой герой воплощал в себе эту потребность. Его кредо: «Я не хочу быть залогом счастья для другого человека и не хочу другого человека иметь залогом своего счастья, но я хочу любить людей и чтобы люди меня любили… Иного примирения на земле я не вижу». Виктор Служкин из романа страдает болезнями «лихих 90-х» и ищет гармонии, твердости бытия.

Велединский снимал фильм в 2010-е, и для него главной проблемой стало отсутствие не гармонии, а свободы. Начинается все песней Кипелова «Я свободен», потом Служкин говорит ученику: «Свободный тамбур в свободной стране». Он признается: «А я не умею держать жену на цепи, не умею лишать человека свободы». Он несколько раз цитирует Пушкина: «…не боится никого, кроме Бога одного». Герой Хабенского всем дает свободу. И не его вина, что люди ею не умеют пользоваться, что жена изменяет, ученики ведут себя как свиньи… Это вина времени. Романный Служкин сохранил себя. В киношной ситуации сделать так было гораздо сложнее, потому и Служкин выглядит более жалким. Это не художественный просчет Александра Велединского. Это закономерный итог, к которому он вел.Другое дело, что, по-моему,

главной проблемой общества и культуры сегодня является не свобода, а взаимоотношение с соцсетями.

Переход законов онлайна в офлайн. Произведений, которые бы это осмысляли, даже культурологических или искусствоведческих работ, не существует. И на Западе тоже. Проблему затрагивают с другой стороны: компьютер — это либо Терминатор с лазерным ружьем, который всех убивает, либо злобное ЦРУ, которое все про всех знает. Такие «пугалки» не имеют отношения к реальности. Вот в британском сериале «Черное зеркало» (это может быть, например, зеркало айфона) действительно поднимают вопросы вторжения онлайн-технологий в культуру.Тут кино идет впереди литературы. Важнейшим жанром в нем стал драматический сериал — аналог романа современного типа. Если автор сегодня хочет писать мейнстримовский роман, то за образец берет именно сериал.

Наука не питает

Мне очень нравятся культурологические изыскания. Благодаря им я понимаю, как устроена жизнь. Меня часто позиционируют как писателя-историка, но это не совсем верно. Историк интерпретирует археологические находки, откапывает в архивах неизвестные документы и факты. Но то, что узнают ученые, зачастую так и остается в их среде, поскольку изложено ужасным языком. А я все читаю и пользуюсь их открытиями. Это работа культуролога. Хотя историю я по долгу службы знаю… ну, на пятерку!Вообще у нас культурология не востребована.

Россия не интересуется теми проблемами, которые ее мучают на самом деле.

И то, чем она интересуется, не есть проблемы по большому счету. Россия сама себя не изучает. Конечно, это проблема всего западного, «атлантического» мира. В нашей стране отсутствие интереса к самой себе просто выражено ярко.

Писатель не пророк

Роль властителей умов давно взяли на себя политики, общественные деятели, светские львицы. Литература в социальном смысле отошла на второй план. Но осталась необыкновенно важной как вербальная основа культуры. Литература «проговаривает» жизнь и основные проблемы общества. Без этого существовать невозможно.У меня нет одного любимого писателя. Безусловно, ориентиром всегда был Лев Толстой. Назову еще Станислава Лема и Габриэля Гарсиа Маркеса — их сложно с Толстым поставить в один ряд, но они определяют и мое эстетическое мировоззрение, и мое отношение к жизни.

Пугачевщины не будет

В книге «Вилы» я писал, что пугачевский бунт был гражданской войной между разными региональными идентичностями. На реке Урал это была междоусобица казачьих войск — оренбуржского и яицкого. На горнозаводском Урале — война между крестьянами и рабочими. В Башкирии — национально-освободительное восстание. Наконец, в Поволжье — криминальная война всех против всех. В XVIII, XIX и даже в начале XX века следование своей региональной идентичности давало некий социальный лифт, поэтому за нее и держались. Сейчас все размылось, и причисление себя к какой-либо идентичности в социальном плане ничего не дает. Поэтому такого способа бунта, как при Пугачеве, уже быть не может.

Да и по уровню недовольства в обществе наше время несопоставимо с пугачевским. Тогда в России проживало около 12 миллионов человек, в восстании участвовало сто тысяч. Теперь это должен быть бунт полутора миллионов мужчин с автоматами Калашникова.

По большому счету, никакой нынешний протест не выльется в конфликт таких размеров. Ну и слава Богу

— хоть какие-то исторические уроки мы выучили.

…Мне очень не нравятся фейсбучные темы, на которые спешит высказаться каждый. Как там у Козьмы Пруткова: «Если у тебя есть фонтан, заткни его». Я считаю безответственным давать оценки по поводу Крыма, Навального и подобных вещей — это только приведет к разжиганию розни. Я здесь такой же потребитель информации, которую подсовывает интернет, как и все остальные. Мнение мое кухонное, и высказывать его я буду только у себя дома.

Просмотры: 1685

27.06.2017

godliteratury.ru

Сайт Алексея Иванова

май 2018 | Илья Носырев | Журнал "STORY"

ПОСЛЕДНИЙ ПАТРИОТ

Алексей Иванов – один из крупнейших наших прозаиков. Около тринадцати лет он писал в стол, работая сторожем, школьным учителем, журналистом, гидом-проводником в турфирме, пока его наконец не заметили московские издатели. Иванов одинаково увлекательно пишет о прошлом и настоящем страны. Складывается впечатление, что он один из немногих, кто видит историю России как процесс, который происходит у нас на глазахВы писали о том, что перестали участвовать в литературных премиях, потому что они распределяются внутри московской тусовки, где все друг друга знают. А ваше отличное «Ненастье», которое в 2016 году номинировалось на «Большую книгу», даже в шорт-лист не попало… Трудно быть писателем из глубинки? Поначалу – трудно, но я с этим справился. Хотя мой пример скорее исключение, чем норма. А по поводу литтусовки… Тусовки везде, не только в литературе. Тусовка – не компания приятелей, а некое комьюнити, которое процветает на доступе к некому ресурсу. Поэтому чужак – всегда конкурент.Засилье тусовок в нашем общественном устройстве объясняется, как мне кажется, тем, что в России отсутствуют социальные лифты. Общество на это отвечает самоорганизацией по корпоративному принципу. Чтобы добиться благополучия, нужно вступить в какую-либо могущественную корпорацию, которая и решит за тебя твои проблемы. Такой корпорацией ... >>>

май 2018 | Илья Носырев | Журнал "STORY"

ПОСЛЕДНИЙ ПАТРИОТ>>>

10 апреля 2018 | Марина Тайсина | Редакция «ФедералПресс»

ПУШКИН В ПИТЕРЕ ЗАГНУЛСЯ, А ИВАНОВ НА УРАЛЕ ВЫЖИЛ>>>

9 апреля 2018 | Игорь Кириенков | Кинопоиск

АЛЕКСЕЙ ИВАНОВ: «ЛУЧШИЙ СЕРИАЛ ВСЕХ ВРЕМЕН — "ХОДЯЧИЕ МЕРТВЕЦЫ“»>>>

23 марта 2018 | Юлия Шигарева | Аргументы и факты

АЛЕКСЕЙ ИВАНОВ: «ЕРМАК И РАЗИН - ТИТАНЫ, КОТОРЫЕ ДЕРЖАТ РУССКО НЕБО»>>>

15 марта 2018 | | Журнал Эксмо

АЛЕКСЕЙ ИВАНОВ: «НИКОГДА ОДНА ЭПОХА НЕ МОЖЕТ БЫТЬ ОБЪЯСНЕНИЕМ ДРУГОЙ»>>>

ivanproduction.ru