Птицы, свиньи и добрые люди. Молитва на нефть пелевин


Нефтяная молитва - МК

08.10.2004 в 00:00, просмотров: 727

Самое большое впечатление у членов Архиерейского собора осталось от посещения президента. В среду днем он принимал 148 епископов в Александровском зале Кремля.

Один из членов президентской администрации на следующий день поделился своими впечатлениями. Его поразили стиль и суть общения. Президент обратился к соборянам с просьбой объединить усилия в борьбе с терроризмом. Естественно, он ожидал поддержки и даже, быть может, мудрых советов. Но епископы, накануне собора получившие от Госдумы щедрый подарок в виде земельных угодий, не облагаемых налогами, говорили о своем.

Читинский епископ Евстафий начал жаловаться, что в Забайкалье предпочитают давать лучшие рабочие места китайцам, которые буквально заполонили Дальний Восток. Эстафету прошений подхватил ставропольский епископ Феофан. Он захотел получить право на беспошлинный ввоз сельхозтехники и автомашин. А дюссельдорфский епископ Лонгин слезно просил, чтобы церкви дозволили беспошлинно ввозить из Европы в Россию продукты питания, а то, мол, не на что восстанавливать монастыри. Архиепископ Тюменский Димитрий, окормляющий нефтяных магнатов, пожаловался на крайнюю бедность и попросил квот на нефть. Президент отпарировал: правительство и таможня для того и существуют, чтобы блюсти закон...

В конце беседы наступила неловкая пауза. Оказалось, что отдел внешних церковных связей, ответственный за протокол, прокололся: у президента день рождения, а соборяне явились без подарка и даже без поздравления...

А на вчерашней пресс-конференции митрополит Кирилл долго объяснял собравшимся журналистам, почему не стоит причислять к лику святых Грозного и Распутина. Как-то странно он заметил, что, быть может, они и были оклеветаны российскими историками, но канонизации не заслужили. Но, подчеркнул он, конференции и собеседования, посвященные этой проблеме, проводить необходимо...

Сергей Бычков

Опубликован в газете "Московский комсомолец" №1310 от 9 октября 2001

www.mk.ru

Отрывок из новой книги Виктора Пелевина «Любовь к трем цукербринам»: Книги: Культура: Lenta.ru

3 сентября на Московской международной книжной ярмарке издательство ЭКСМО представит новую книгу Виктора Пелевина, «Любовь к трем цукербринам». Как обычно, Пелевин откликается на главные тренды времени: Украина и толерантность, культ потребления и интернет-зависимость, информационное рабство и терроризм. Язык Пелевина узнает и ребенок: «Мы думаем, что экраном управляем наполовину мы, а на другую половину — спецслужбы, но на самом деле сам экран уже давно управляет и нами, и спецслужбами» — эта фраза могла бы быть в любой его книге, начиная с «Омон Ра», но попала в последнюю. «Лента.ру» публикует отрывок первой главы второй части книги — «Добрые люди».

Цель человечества — найти Создателя, победить его, выпытать у него страшную тайну тайн нашего предназначения и затем, может быть, убить его. (Лимонов)

Щелкнул замок, раскрылись двери, и в Колесницу Смерти ворвался морозный ветер. Николай обернулся, увидел хмурое серое небо, собравшуюся на морозе толпу, эшафот — и Птиц.

Страшнее всего, конечно, были Птицы. Они, собственно, не особо походили на птиц — это были огромные человекоподобные фигуры в масках с птичьими клювами.

Николай, однако, уже понял, что это не маски, а настоящие птичьи головы. Маску невозможно было оживить с такой достоверностью. Маленькие яростные глаза Птиц плавали в желтых глазницах, за которыми начиналась бахрома мелких перьев. Клювы тоже были настоящими — когда они открывались, становилась видна бледно-розовая плоть, живая и влажная, приросшая к темной острой кости. Если все это и было подделкой, то очень высокого качества.

Птицы казались древними воинами-завоевателями, возвышающимися над низкорослой толпой покоренного народца.Две Птицы, ждавшие у дверей Колесницы, сверкали трехцветной металлической чешуей — сталью, золотом и бронзой. Они схватили Николая под руки и поволокли к высокому помосту, над которым возвышался Крест Безголовых, похожий на огромную черную «Y».

Изображение: издательство ЭКСМО

Толпа, только что галдевшая и улюлюкавшая, стихла — и внимательно глядела на жертву, перемещающуюся по живому коридору. Люди плотно облепили проход с обеих сторон, но страх пересиливал: ни одна нога не заступала за ленту ограждения. Николай откуда-то знал, что толпа состоит из спящих, согнанных сюда Птицами прямо во сне. Он знал, что спит и сам, но не помнил, как начался сон и что было прежде.

У Птиц, стоящих на эшафоте, были другие головы. Их клювы блестели ярко-желтыми гранями, а вокруг глаз чернел ободок, из-за чего казалось, будто они в очках. Одна из птиц держала в когтистых пальцах прозрачные таблицы со слабо светящимися письменами.

Возможно, птицы на эшафоте были выше рангом и выполняли функции офицеров — их вид казался более мирным, и в нем даже присутствовала какая-то расслабленная вольность. На них были длинные халаты из плотного материала, отливавшего голографической глубиной. Эта ткань давала иногда странный и неуместный в пасмурный день отблеск — словно от невидимого солнца. С птичьих затылков свисали короткие косицы, качающиеся на ветру — или что-то очень похожее.Однако их мирный вид был обманом. Когда Николай дошел примерно до середины своего скорбного пути, толпа справа от него стала напирать, и несколько поддерживающих ленту колышков повалились на землю.

Тотчас одна из стоявших на помосте Птиц взвилась в воздух. Она перемещалась рваными зигзагами, как будто взбираясь по невидимой лестнице. Это выглядело уродливо и страшно, словно она летела обманом, от последствий которого ей тут же приходилось уворачиваться с помощью другого обмана, и так без конца — но в результате она поднималась все выше и выше.

Площадь замерла от страха и тоски.

В этом полете был задействован какой-то беспощадный принцип, непостижимый для человека, но, без сомнений, настолько могущественный, что противостоять ему было нельзя. Это почувствовали все.

Толпа с длинными «ах» отхлынула от прохода.

Трудно сказать, где именно летела Птица и как долго — промерцав в разных секторах неба, иногда весьма далеких друг от друга, она опустилась на эшафот, и только после этого время вернулось в свою колею. Николай подумал, что, сделай она над площадью еще один круг, все зрители умерли бы прямо во сне.

Но его уже вели вверх по ступеням.

Когда Николай вступил на эшафот, старшие Птицы повернули к нему клювы очень человеческим движением, и в первый момент ему показалось, будто это переодетые актеры вроде тех, что раздают рекламные листовки возле торговых центров, наряжаясь веселыми зверюшками, чтобы отключить у прохожих критическое восприятие действительности вместе с защищающими от людской подлости инстинктами.

Но потом одна из Птиц вдруг отклонилась назад и поехала к нему по поверхности эшафота как по ледяной горке — словно изменив наклон земной тверди под ногами. Или даже не наклон, а само направление силы тяжести.

Это было страшно — и сразу уничтожило всякое сходство с человеком. Николаю захотелось упасть на колени, и он удержался только потому, что не знал, понравится это Птицам или нет.

Алексей Дьяков, из серии «ПСИдентификация», 2012

Птица указала на подзорную трубу, установленную на краю эшафота. Николай обратил на нее внимание, когда взошел на помост — труба была немного похожа на коммерческий телескоп на мощной подставке, в который можно несколько минут смотреть на окрестности, бросив в щель монету. Телескоп не был созданием человеческих рук — но Николай понял, что Птицы сделали его именно для людей. Видимо, в трубу следовало поглядеть.

Николай приблизил глаз к окуляру. Перед ним мелькнуло красное пятно с отчетливейшими инфузориями пылинок. Николаю показалось, что трубу куда-то уводит. Он взялся за нее обеими руками и почувствовал, как она балансирует вокруг трудноуловимой точки равновесия. Когда удалось наконец поймать ее, раздался тонкий писк. Картинка в окуляре стала отчетливой и застыла.

Николай увидел пустыню с торчащими из земли красноватыми скалами. В самом центре его поля зрения оказалось возвышение из камня, где было устроено что-то вроде помоста с пюпитром, похожим на рабочее место дирижера. Только на пюпитре лежали не ноты, а стопка прозрачных листов со светящимися знаками — Николай уже видел похожие таблицы у одной из Птиц.

Перед пюпитром стояла невысокая округлая фигура — какой-то толстячок, закутанный в мантию из странно поблескивающей ткани, точь-в-точь как на Птицах. На его голове была сделанная из того же материала круглая шляпа с длинными полями, ложащимися на покатые плечи.

Толстяк был почти незаметен среди окружающих камней — его мантия и шапка повторяли их цвет. Он напоминал попика перед аналоем — и занимался похожим промыслом: начитывал по своим светящимся листам не то молитву, не то проповедь, звуки которой ворвались в сознание Николая в тот самый момент, когда он различил чтеца среди каменных выступов. У толстяка был характерный, чтобы не сказать смешной, голос — хрюкающий шепот, иногда срывающийся в тихий взволнованный визг.

Николай понял, что видит свою цель.

Когтистая лапа одной из Птиц оторвала Николая от телескопа. Тут же на него накинули подобие халата (или каких-то риз) из того же странного мерцающего материала, что и на Птицах. Ткань походила на переливающуюся и меняющую цвет парчу — коснувшись Николая, она пожелтела и покрылась маленькими черными треугольниками. Николай хотел поправить свисающие с плеч широкие ленты, чтобы они легли удобнее — но ткань вдруг пришла в движение.

Это было жутко. Николаю показалось, будто его душит огромный питон. Сопротивляться не имело смысла, и он сразу же сдался. Однако ничего страшного не произошло. Полосы ткани обвили его ноги, обтянули грудь и спину и заставили его принять неудобную позу: присесть на корточки и плотно прижать грудь к коленям, откинув голову далеко назад. Получилось что-то вроде позы зародыша, наблюдающего за визитом папы. Но эта мысль не развеселила Николая ни капли.

Теперь прямо на линии его взгляда была развилка Креста Безголовых, разрезавшая небо натрое огромной черной «Y».

Николай почувствовал, как вибрирует его тело, и понял, что между концами креста и спеленавшей его желтой тканью возникло какое-то напряжение. По кресту прошла волна гудящей дрожи — а потом неодолимая сила подхватила Николая и яростным махом швырнула в просвет между рогами. Раздался электрический треск, и он потерял сознание от перегрузки.Когда шок прошел, небо было уже не вверху, а вокруг — из серого оно стало темно-красным.

Внизу простиралась бесконечная красная пустыня, увиденная Николаем в телескоп. Было ясно — она состарилась так давно, что для ее древности даже нет подходящего слова. Над пустыней, поднимая красные шлейфы, дул ветер — тоже усталый и старый. Из пыльной мглы кое-где торчали выступы, похожие на стволы окаменевших деревьев — или на сточенные ветром колонны исчезнувших храмов.

Николай заметил в пустыне какой-то круг с темной точкой в центре. Круг был очень далеко — но, когда Николай обратил на него внимание, словно бы cработала система наведения, соединенная с его сознанием. Круг начал расти и скоро превратился в развалины круглой колоннады, от которой остались только оплывшие красные пеньки колонн.

Все это непонятным образом было различимо в мельчайших деталях — словно в глаз Николаю вживили ту самую подзорную трубу, через которую он смотрел с помоста в небо. Одновременно он опять услышал тихое бормотание и увидел того же самого толстяка перед пюпитром. Потом толстяк обернулся, поглядел вверх — и Николай увидел его лицо.

Это было не лицо, а зеленое свиное рыло.

Олег Кулик, акция «Новая проповедь». Москва, Даниловский рынок, 1994

Сквозь сознание Николая прошла волна посланных Птицами смыслов, и он понял, кто перед ним. Древний Вепрь. Так Птицы называли и изображали в человеческих умах Творца.

Самым поразительным было то, каким образом понимание ворвалось в мозг Николая: система наведения, через которую Птицы управляли его полетом, могла транслировать не только изображения, но и смыслы, обходя речевой интерфейс.

Николай сразу догадался, что перед ним не настоящий Творец, а муляж. Создатель космоса, конечно, не был таким. У него не было рыла, поскольку ему не нужно было разрывать землю, чтобы поедать корневища. И мир, где он пребывал, тоже не имел ничего общего с красной пустыней. Все это было мультфильмом, позволяющим перевести непостижимое в доступные человеку образы — и позволить Николаю захватить цель.

Николай подумал, что близкую природу имели и человеческие иконы — они тоже были переложением абстрактного и бесплотного на язык смыслов, понятных телесному уму... Но люди воображали Творца похожим на себя. А Птицы увидели его как нечто полностью противоположное себе и даже людям: они придали Создателю облик зеленой усатой свиньи с широким мокрым пятачком вместо носа.

Николай понял, что, с точки зрения Птиц, Древний Вепрь — это не благой и всевидящий дух, вольготно раскинувшийся на облаке всемогущества. Скорее, Творец напоминал им циркового эксцентрика, разъезжающего по канату на одноколесном велосипеде, жонглируя набором тарелок. С того момента, как он въехал на канат и бросил первую тарелку вверх, свободы выбора у него уже не оставалось. Вернее, выбор был лишь один: с грохотом обрушиться в тартарары вместе со всем хозяйством — или сохранять равновесие и дальше.

В космосе не было более несчастного и загруженного существа. Творец не мог никому помочь, даже себе: он был прикован к своему творению, как штрафбатовский смертник к кипящему от непрерывной стрельбы «максиму».

То, как боевая графика Птиц отражала реальность, открывало многое — не столько про Творца, сколько про них самих. Они ненавидят Творца, понял Николай. Ненавидят, потому что тот был их причиной. И мечтают они об одном: не иметь больше никакой причины и стать самим как боги — чтобы Творение кончилось. И для этого они планомерно уничтожают одно измерение за другим...

Птичья оптика позволяла Николаю все время видеть Древнего Вепря перед собой.

У Птиц, надо признать, было мрачное чувство юмора. Над рылом Творца блестели черные бусины встревоженных глаз. В его густых пшеничных усах чудилось нечто сталинское. Рот Творца быстро шевелился. Николай понял, что Творец безостановочно повторяет заклинания, обновляющие мир. Начитывая свою каббалу, он ремонтировал постоянно распадающуюся вселенную. Николай не понимал значения отдельных слов, но каким-то образом воспринимал общий смысл речетатива — и тот был устрашающ.

Хрюкающий шепот Вепря создавал пространство, время и материю. Он создавал законы связи между парящими в пустоте телами — от мельчайших до огромнейших. И еще — микрокосмос внутри физических тел, подобный космосу внешнему. Эти законы, однако, не были вечными — они действовали некоторое время после произнесения Слогов Могущества. Но постепенно их вибрации затухали, сила сходила на нет, и заклинания надо было повторять.

Глаза Николая встретились с глазами Древнего Вепря. Николай понял, что Вепрь знает про план Птиц, но ничего не может — или не хочет — поделать. Вепрь был обречен. Но он по-прежнему выполнял свою работу.

Все эти смыслы располагались как бы на периферии пришедшего от Птиц информационного сгустка. Птицы не собирались объяснять тонкости своей метафизики — знание, доводимое ими до Николая, было строго функциональным. У него было единственное назначение: показать уязвимость цели.

Николай понял, что начитываемые Вепрем заклинания возводят вокруг него стену, сквозь которую не может пробиться не то что чья-то атака, но даже луч чужого внимания. Древний Вепрь был невидим и неощутим для Птиц. Несмотря на свое могущество, они не могли оказаться там, где находился Николай — это пространство было для них запретным. Все, что они умели — это уничтожать мир за миром, проникая туда через их обитателей.

Приблизиться к Творцу способно было лишь одно оружие во Вселенной — он сам, Николай... Он мог, подобно узкому стилету, проходящему сквозь щель в доспехе, дотянуться до сердца мира... И заглянуть Вепрю в глаза перед ударом... Как инструмент атаки он был совершенен.

Выбирая момент для последнего рывка, Птицы удерживали Николая высоко в красном небе. Он парил над равниной, не отводя глаз от цели, и вбирал в себя все новые и новые открывающиеся ему смыслы. А потом он понял, что с ним говорят не только Птицы — но и сам Древний Вепрь.

Вернее, не говорит. Показывает.

Его зеленый лик, остававшийся величественным даже в надетой на него Птицами издевательской маске, был покрыт множеством шрамов. Это были следы покушений, которыми с начала творения развлекали себя его дети — созданные им сущности. Ни одно из этих покушений не достигло цели. Но каждое причинило Вепрю боль. Николай поглядел в карикатурно намалеванные глаза Творца — и по его груди прошла щемящая волна сострадания.

Вепрь был добрым, бесконечно добрым — и полным любви к каждой парящей в пространстве былинке. Он создал мир, чтобы любить его — чтобы все твари в мире любили друг друга и своего Творца и жили одной большой дружной семьей. Но мир был несовершенным. Не потому, что Древний Вепрь был зол или глуп, а потому, что иначе мир просто не смог бы существовать. Совершенство нельзя было совместить с бытием. Николай попытался понять почему — и в глазах Вепря промерцал ответ.

Это было так просто.

Мир существовал во времени. Время подразумевало изменения. А изменения подразумевали «лучше» и «хуже». Так появлялось хорошее и плохое, и чем сложнее становился мир, тем труднее было предсказать их чередование. Но никто не хотел этого понимать. И все созданные Вепрем твари — от высших ангелов до простых зверей — мстили ему за это несовершенство, не понимая, что без несовершенства не было бы их самих.

Даже в несовершенном мире можно было бы жить почти счастливо — соблюдая несколько простых правил, которым Вепрь подчинил мироздание. Но следовать правилам живые существа должны были сами. Вепрь не мог сделать этого за них.В глазах Древнего Вепря застыла бесконечная любовь — и бесконечная печаль. Николаю показалось, что тот похож на старого доброго сапожника, наплодившего много неблагодарных детей, которые ежедневно попрекают его своей бедностью и неустройством — а сапожник только втягивает голову в плечи, стирает попадающие в него плевочки и старается работать шибче, зная, что дети никогда не поймут, какой крест несет их отец, ибо они и есть этот крест...

Крест Безголовых, усмехнулся Николай.

Теперь смысл происходящего сделался ясен окончательно.

Птицы были самым совершенным созданием Вепря. В них он попытался приблизиться к абсолютному идеалу — насколько это возможно. Он попытался сделать свое творение лучше себя самого. И Птицы, ощутив свое совершенство, поняли несовершенство Творца. Они устыдились его и решили убить, чтобы у них больше не осталось никакой причины. Они захотели уничтожить все созданное им — кроме себя.

Древний Вепрь, с ужасом понял Николай, не особо даже возражал — он устал и впитал в себя слишком много неблагодарной злобы. Его печалило только то, что Птицам и другим тварям тоже придется исчезнуть. Птицы не понимали главного — они тоже были Вепрем. Убив Создателя, они убили бы и себя. Или, может быть, это понимали некоторые из Птиц, самые высшие, но они считали окончательным совершенством именно небытие.

Вепря вели на алтарь. А Николай был жертвенным кинжалом — и Вепрь теперь косил на него мудрым старым глазом, хорошо зная, зачем к нему приближается этот перепуганный визитер.

Паря в небе, Николай постепенно замечал следы прежних ударов по чертогу Творца — зазубрины, оставленные на таинственной субстанции пространства-времени. Он не знал, чем все это было на самом деле: его сознание расшифровывало увиденное в привычных человеку образах.

Денис Шевчук, из серии «Чернозем», 2013

Он был не первым живым снарядом, посланным Птицами в Вепря. Вокруг того, что представлялось Николаю развалинами круглой колоннады, валялось множество присыпанных красной пылью трупов — раньше он принимал их за выступы почвы.

Это была инфернальная свалка уродцев, гарпий и химер. Перепонки, крылья, когтистые хвосты, многозубые челюсти, иглы, жала... Словно бы чья-то злая воля пробовала форму за формой, подбирая отмычку к последним вратам, скрещивая ангелов со свиньями... Самым жутким, конечно, были мелкие детали — крашеные завитки шерсти, сережки в раздваивающихся ушах, драгоценные кольца, продетые сквозь веки и губы... Одежда и украшения на некоторых уродцах предполагали, что Птицы погубили целые цивилизации и культуры, чтобы испытать новое острие для своего копья — а эти живые наконечники, должно быть, размышляли при свете древних звезд, какая сила и с какой целью вызвала их к бытию...

Но самым современным оружием был Николай — и миллионы таких, как он, уже шагнувшие в пучину революций и мировых войн... Николаю вспомнились строки его великого тезки Гумилева:

Я кричу, и мой голос дикий, Это медь ударяет в медь,
Я, носитель мысли великой, Не могу, не могу умереть...

«А в чем, собственно, великая мысль? — подумал он.— Наверно, как и все великие мысли, в себе самой. В том, что я, как носитель великой мысли, не могу умереть. И пока я ее думаю, все о’кей. А если на пять минут перестану? Тогда, выходит, уже могу умереть? Как-то безрадостно... Однако хорошо сказано — носитель. Птицы используют человека, чтобы добросить что-то очень жуткое до этой зеленой свиньи. А что будет с нами потом, им просто неважно...»

lenta.ru

Правила жизни в Уркаине по Виктору Пелевину: Книги: Культура: Lenta.ru

В Великобритании на английском языке вышел роман «S.N.U.F.F.» Виктора Пелевина. В России утопия была издана четыре года назад. Ее действие разворачивается в постапокалиптическом мире, поделенном на нижний и верхний этажи. На нижнем — в Уркаине — живут урки (или орки). Ими правят властители со странными именами — Рван Дюрекс, Рван Контекс или Рван Визит, например. Наверху — в «офшаре» — живут люди. Мир людей отличают высокие полит-, медиа- и просто технологии. Примерно раз в год между людьми и орками случается война. Эту статью мы включили в число лучших публикаций 2015 года. Другие лучшие материалы можно посмотреть пройдя по этой ссылке.

Книги Пелевина издаются в Великобритании давно — еще с 1990-х. Тогда на волне мировой моды на «новую» Россию, которая больше не «империя зла», отгороженная «железным занавесом», интерес в том числе и к русской литературе вырос даже у такой закрытой островной нации как британцы. Поэтому по горячим следам на английском языке вышли «Жизнь насекомых» и «Чапаев и Пустота».

За последние четверть века отношения Великобритании и России менялись не раз. Политическая конъюнктура, пусть не прямо, но все же влияла на спрос рядового потребителя. Любовь британского читателя к пишущим на русском языке авторам не была ровной, но интерес к Пелевину оставался неизменным. За это время в Британии были переведены и изданы «Омон Ра», сборник «Желтая стрела», «Generation П», «Священная книга оборотня». Этим летом состоялась премьера романа «S.N.U.F.F.», а на следующий год запланирован выпуск «Empire V». Права на две последние книги принадлежат издательству Gollancz. Как объяснила «Ленте.ру» Светлана Пэйн, британский продюсер Виктора Пелевина, Gollancz специализируется на философской и фантастической литературе. Издательство входит в группу Orion Publishing Group, а та, в свою очередь, является составной частью международного издательского конгломерата Hachette.

Британский книжный рынок — один из самых закрытых. Кроме собственных авторов англичане легче всего издают книги американских, канадских писателей и авторов из бывших колоний — например, Индии. Не нужно тратиться на перевод и уточнение культурных реалий, в которых еще поди разберись. Поэтому чужаку быть изданным в Великобритании даже единожды — непросто. Публиковаться постоянно — почти утопия.

По словам Светланы Пэйн, пока это с успехом удалось троим: Виктору Пелевину, Владимиру Сорокину и Борису Акунину. При этом друг другу они не конкуренты. Пелевина читают любители философии и фантастики. Сорокина — те, кто не чужд интереса к некоторой эпатажности. Акунина — любители исторических детективов. Британские интеллектуалы же знакомы с произведениями всей козырной тройки.

У Акунина и Пелевина один переводчик, знаменитый Эндрю Бромфилд — славист, редактор и популяризатор русской литературы, известный своими переводами не только классиков (Ломоносова, Державина, Пушкина, Лескова, Толстого, Хармса), но и непростых с точки зрения языка современников (Владимира Войновича, например).

Пелевин для перевода тоже труден. В его текстах много языковой игры, построенной на английском языке и англицизмах. И «S.N.U.F.F» тут не исключение. Одно название чего стоит. На самом деле в романе практически нет того, что привычно называют снаффом. У Пелевина снаффы — это такие специальные «киноновости», в которых объединено все то, что больше всего нравится зрителям: секс и смерть. Собственно, ради съемок снаффов «дискурсмонгеры» (по-нашему — репортеры) и операторы с боевыми камерами время от времени инициируют войны. От одного из операторов читатель и узнает обо всем, что творится в мире «S.N.U.F.F.», в частности о его суре (живой кукле) Кае, которую оператор приобрел в кредит и которая полюбила другого.

***

На основе оригинального текста романа и перевода Эндрю Бромфилда «Лента.ру» составила русско-английский словарь ключевых терминов и понятий мира «S.N.U.F.F.».

Уркаинский Уркаганат, или Уркаина / The Urkainian Urkaganate, or Urkaine

Урки / Urks

В бытовой речи слово «урк» непопулярно — оно относится к высокому пафосному стилю и считается старомодно-казенным. Но именно от него и произошло церковноанглийское «Orkland» и «orks». Урки, особенно городские, которые каждой клеткой впитывают нашу культуру и во всем ориентируются на нас, уже много веков называют себя на церковноанглийский манер орками, как бы преувеличенно «окая». Для них это способ выразить протест против авторитарной деспотии и подчеркнуть свой цивилизационный выбор. / In everyday speech the word “Urk” is unpopular – it belongs to high-flown, pompous style and is regarded as fusty, bureaucratis and old-fashioned. But it was the origin of the Church English “Orkland” and “Orks”. The Urks, especially the urban Urks, who absorb our culture through every pore of the skin and try to follow our lead in just about everything, have called themselves Orks, after the Church English manner, for centuries, deliberately exaggerating the “o” sound. For them it’s a way of expressing their protest against authoritarian despotism and emphasising their own civilisational preference.

Виктор Пелевин

Война / War

Войны обычно начинаются, когда оркские власти слишком жестоко (а иначе они не умеют) давят очередной революционный протест. А очередной революционный протест случается, так уж выходит, когда пора снимать новую порцию снаффов. Примерно раз в год. / Wars usually begin when the Orkish authorities suppress the latest revolutionary protest too harshly (they don’t know how to do it any other way). And it just so happens that the latest revolutionary protest occurs when it’s time to shoot a new batch of snuffs. About once a year.

Рван Дюрекс / Torn Durex

Один из представителей оркской правящей династии

Дискурсмонгер / Discoursemonger

Сам он предпочитал называть себя философом. Так же его представляли и в новостях. Но в платежной ведомости, которую составляют на церковноанглийском, его должность называется однозначно: «crack discoursemonger first grade». То есть на самом деле он такой же точно военный. Но противоречия тут нет — мы ведь не дети и отлично понимаем, что сила современной философии не в силлогизмах, а в авиационной поддержке. / He preferred to call himself a philosopher. That was how he was presented in the news. But in the payroll register, which is kept in Church English, his job title is given unambiguously as “crack discoursemonger first grade”. In actual fact he’s another military man, just like me. But there’s no contradiction in this. We’re not children after all; we understand that the power of contemporary philosophy lies not in syllogisms, but in close air support.

Медиа-бизнес / Media business

Когда к людям приходит горе, постарайтесь хорошенько его продать в виде новостей — и будет вам счастье. / When people suffer affliction, try your damnedest to sell it as news – and their misfortune will be your good luck.

Интеллектуал / Intellectual

Нормальный публичный интеллектуал предпочитает комфортно лгать вдоль силовых линий дискурса, которые начинаются и заканчиваются где-то в верхней полусфере Биг Биза. Иногда он позволяет себе петушиный крик свободного духа в безопасной зоне — обычно на старофранцузском, чтобы никого случайно не задеть. / A normal public intellectual prefers to spin his lies comfortably along the force lines of the discourse, which start and end somewhere in the upper hemisphere of Big Byz. Sometimes, in a safe area, he allows himself a free-spirited crow – usually in Old French, to avoid accidentally hurting anyone’s feelings.

Пупарас / Pupo

Глумак, глумырь, кукло**, пупарас — называйте меня как хотите. (…) Мы веками боролись за свои права — и добились, что сегодня слово «gloomy» пишется через почетную запятую со словом «gay». Но это политкорректный термин, а сами мы зовем себя пупарасами / A gloomo, gloomball, doll-shagger, pupophile — call me whatever you like. We fought for our rights for centuries — and the result is that nowadays the word “gloomy” occupies a place of honour beside the word “gay”, with only a comma to separate them. But that’s the politically correct term, we call ourselves pupos.

Сура / Sura

Так, мне кажется, должна называться песня, молитва или какая-нибудь птица райской расцветки. Но это просто сокращение церковноанглийского «surrogate wife», дошедшее до нас из времен, когда пупарасов еще можно было публично унижать. (...) Скорее, суррогатами в наши дни являются женщины живые. Особенно после того, как возраст согласия повысили до сорока шести. / It sounds to me like the name of a song, or a prayer, or some bird with bright, paradisiacal plumage. But it’s simply an abbreviation of the Church English “surrogate wife” that has come down to us from the times when pupophiles could still be subjected to public humiliation. (…) In fact, in these times it’s the live women who are more like surrogates. Especially since the age of consent was raised to forty-six.

Регулировка суры / Settings

(…) самих регулировок просто несчетное количество, и параметры часто имеют смешные названия, вроде «покраснение щек», «сонная нежность» или «позевывание». (…) Но вот с такими параметрами, как «духовность», «сучество», «соблазн», «прямота», «кокетство», «двуличие» и всем прочим, что входит в так называемый «красный блок» (регулировки, отмеченные красной звездочкой), дело обстоит гораздо сложнее. / (…) the number of actual settings is absolutely countless, and the parameters often have funny names, such as “reddening of the cheeks”, “drowsy affection”, or “intermittent yawning”. (…) But with parameters like “spirituality”, “bitchiness”, “seduction”, “frankness”, “coquettishness”, “duplicity” and all the others that make up the so-called “red block” (the adjustments marked with a little red star), things are much more complicated.

Сучество / Bitchiness

«Сучество» на самом деле — не дурная черта характера, а своего рода контрапункт к инстинкту размножения, выработанный человеческой культурой. / In reality “bitchiness” is not a negative personality trait, but a distinctive kind of counterpoint to the reproductive instinct that has been generated by human culture.

Общественный договор / Social contract

История человечества (…) — это история массовых дезинформаций. И не потому, что люди глупые и их легко обмануть. Люди умны и проницательны. Но они с удовольствием поверят в самую гнусную ложь, если в результате им устроят хорошую жизнь. Это называется «общественный договор». Промывать мозги никому не надо — они у цивилизованного человека всегда чистые, как театральный унитаз. / The history of mankind (…) is the history of mass disinformation. And not because human beings are stupid and easily deceived. Human beings are intelligent and perceptive. But they gladly believe in the most abominable lies, if someone will set them up with a good life as a result. This is called the “social contract”. No brainwashing is required — a civilized person’s brain are always as clean as a toilet bowl in a theatre.

Виктор Пелевин

GULAG

(…) это аббревиатура церковноанглийских слов «Gay», «Lesbian», «Animalist» (в древности так называли борцов за права животных, но у политкорректности свои причуды) и «Gloomy» (а это мы, пупарасы). Всех остальных нетрадиционалистов поместили под литеру «U», что означает «Unspecified», «Unclassified» или «Undesignated» — как вам больше нравится. / It’s an acronym from the Church English words “Gay”, “Lesbian”, “Animalist” (in ancient times that was what they called people who fought for animal rights, but political correctness has its own caprices) and “Gloomy” (that’s us, the pupos). All the other non-traditionals have been put in under the letter “U”, which signifies «Unspecified», «Unclassified» or «Undesignated» — whichever you prefer.

Вертухаи / Vertuhai

(…) по одной (версии), «вертухаями» в древности называли особо преданных кагану орков. Он награждал их драгоценным телефоном Vertu, к которому прилагалось небольшое поместье с крепостными. (...) По другой версии, «вертухаями» именовали монгольских сборщиков подати, и именно от них телефон Vertu получил свое название. Это наиболее научная гипотеза. По третьей версии, «вертухаем» назывался чайный сомелье, который сидел на пулеметной вышке возле чайханы, зазывая на чай рыщущих по сибирской равнине всадников. Чтобы заметить их издалека, ему надо было постоянно вертеться туда-сюда. / According to one, in ancient times a “vertuhai” was what Orks especially loyal to the Kagan were called. He rewarded them with a valuable “Vertu” telephone and, on top of that, a small estate with serfs. (...) According to another theory, “vertuhai” was what Mongolian tribute gatherers were called, and it was from them that the Vertu telephone acquired its name. this is the most scholarly hypothesis. According to a third explanation, “vertuhai” was a name for a tea sommelier who sat on the high machine-gun tower beside a teahouse, urging the horsemen ranging over the Siberian plain to come for tea. In order to spot them from afar, he had to have a very keen eye-sight.

S.N.U.F.F.

Сокращение «S.N.U.F.F.» расшифровывалось так: Special Newsreel / Universal Feature Film. Это можно было перевести примерно, как «спецвыпуск новостей / универсальный художественный фильм» (…). Грым выяснил, что слово SNUFF на самом деле очень старое и употреблялось еще в интернет-срачах эпохи Древних Фильмов в значении «запредельно волнующего актуального искусства» (одно из примечаний разъясняло эту дефиницию так: порнофильм с заснятым на пленку настоящим убийством). Мелкий шрифт пояснял, что, по мнению ряда лингвистов, современную расшифровку приделали уже в новые времена, как и к слову GULAG — когда люди, воюя с орками, ощутили необходимость объявить себя единственными наследниками великого прошлого. / The acronym “S.N.U.F.F.” stood for: Special Newsreel / Universal Feature Film. The phrase seemed clear enough (…) Grim discovered that the word SNUFF was really very old, and was already used in the Internet shitstorms of the age of the Ancient Films, with the meanings of “inordinately arousing actual art” (one of the notes explained this definition as: “a porn movie with a real killing shot on film”). The fine print explained that a number of linguists believed that the modern-day interpretation had been appended to it in the new age, like the interpretation of the word GULAG – when, in waging their war against the Orks, people felt the need to declare themselves the exclusive heirs to the great past.

Псамботы / Spambots

Это от слова «псам». Реклама и всякие идиотские послания. Произошло от выражения «spiced ham», или «spam». Так в эпоху Древних Фильмов называли собачий корм — а за века он слился с адресатом. / It’s from the word “spam”. Advertising and all sorts of idiotic messages. It came from the expression “spiced ham”. That was what they called dog food in the Age of the Ancient Films.

Сила, правда / Power, truth

Сила всегда в силе. И ни в чем другом. В Древних Фильмах говорили: «сила там, где правда». Так и есть, они всегда рядом. Но не потому, что сила приходит туда, где правда. Это правда приползает туда, где сила. / Power always lies in power. And nowhere else. In the Ancient Films they used to say “power is where the truth is”. And that’s the way it is, they always come together. But not because the power goes to where the truth is. It’s the truth that crawls over to where the power is.

«Дао Песдын» / The Book of Orkasms

Оркская книга гаданий

lenta.ru

Отрывок из "Священной книги оборотня" В.Пелевина.

Отрывок из "Священной книги оборотня" В.Пелевина. Извечная дилемма современной русской души и её последствия.

...Несколько секунд ничего не происходило, а затем я услышала глухой рык, и в пятне света появился волк.Он сильно отличался от того зверя, в которого превращался Александр. Настолько, что казался принадлежащим к другому биологическому виду. Он был меньше по размерам, коротколап и совершенно лишен грозного обаяния хищника-убийцы. Его продолговатое бочкообразное туловище казалось слишком тяжелым для жизни среди дикой природы, тем более в условиях естественного отбора. Это жирное тело наводило на мысли о древних бесчинствах, о христианских мучениках и римских императорах, скармливающих зверью своих врагов. Он больше всего походил… Да, он больше всего походил на огромную отъевшуюся таксу, которой пересадили волчью шкуру. Я испугалась, что не выдержу и засмеюсь. А от этого мне стало еще смешнее. Но я, к счастью, удержалась.Михалыч протрусил вверх по холму и остановился возле шеста с черепом. Выдержав паузу, он поднял морду к луне и завыл, покачивая напряженным хвостом, как дирижер палочкой.

У меня возникло то же чувство, что и при трансформациях Александра: словно волчье тело было мнимостью или в лучшем случае пустым резонатором вроде корпуса скрипки, а тайна заключалась в звуке, который издавала невидимая струна между хвостом и мордой. Реальна была лишь эта струна и ее жуткое appassionato, а все остальное мерещилось… Я ощутила родство с этим созданием: Михалыч делал что-то близкое к тому, чем занимаются лисы, и в этом ему точно так же помогал хвост.Его вой мучительно-осмысленным эхом отдавался сначала в основании моего собственного хвоста, а потом в сознании. В звуке был смысл, и я понимала его. Но этот смысл трудно было выразить человеческим языком – он резонировал с огромным множеством слов, и было непонятно, какие из них выбрать. Очень приблизительно и безо всяких претензий на точность я передала бы его так:

«Пестрая корова! Слышишь, пестрая корова? Это я, старый гнусный волк Михалыч, шепчу тебе в ухо. Знаешь, почему я здесь, пестрая корова? Моя жизнь стала так темна и страшна, что я отказался от Образа Божия и стал волком-самозванцем. И теперь я вою на луну, на небо и землю, на твой череп и все сущее, чтобы земля сжалилась, расступилась и дала мне нефти. Жалеть меня не за что, я знаю. Но все-таки ты пожалей меня, пестрая корова. Если меня не пожалеешь ты, этого не сделает никто в мире. И ты, земля, посмотри на меня, содрогнись от ужаса и дай мне нефти, за которую я получу немного денег. Потому что потерять Образ Божий, стать волком и не иметь денег – невыносимо и немыслимо, и такого не допустит Господь, от которого я отрекся…»

Зов был полон странной, завораживающей силы и искренности: Михалыча не было жалко, но его претензия звучала вполне обоснованно по всем центральным понятиям русской жизни. Он, если можно так выразиться, не требовал от мира ничего чрезмерного, все было логично и в рамках принятых в России метафизических приличий. Но с черепом, на который я смотрела в бинокль, ничего не происходило.Михалыч выл еще минут десять, примерно в том же смысловом ключе. Иногда его вой делался жалобным, иногда угрожающим – страшновато становилась даже мне. Но все оставалось по-прежнему. Я, впрочем, не знала, что должно случиться и должно ли вообще – я ждала этого, поскольку Александр велел мне смотреть на череп. Но по коротким репликам, которыми Александр обменялся с военным, стало ясно, что Михалыча постигла неудача.Может быть, ее причиной была некоторая химическая ненатуральность в его вое. Сначала она не ощущалась, но чем дольше он выл, тем сильнее я ее чувствовала, и под конец его партии дошло до того, что в основании моего горла сгустился неприятный комок.Вой оборвался, я опустила бинокль и увидела, что волка на вершине холма больше нет. Вместо него там стоял на четвереньках Михалыч. Он был отчетливо виден в свете фар – до последней складочки на шинели. Его лицо, несмотря на холод, покрывали крупные капли пота. Встав на ноги, он поплелся вниз.– Ну? – спросил он, добравшись до нас.Военный поднес к уху рацию, послушал немного и опустил ее.– Без изменений, – сказал он.– Потому что пятый раз уже этот пласт разводим, – сказал Михалыч. – По второму разу у меня всегда получается. И по третьему почти всегда. Но по пятому… Как-то непонятно уже, о чем тут выть.– Мужики, надо придумывать, – озабоченно сказал военный. – По отрасли почти все скважины на четвертом цикле. Если на пятый не выйдем, атлантисты из нас за два года бантустан сделают. Александр, есть идеи?Александр встал с места.– Сейчас узнаем, – сказал он, встал и посмотрел на череп прищуренным взглядом, прикидывая расстояние. Затем пошел вверх по холму. На полпути к черепу он сбросил шинель с плеч, и она, раскинув рукава, упала в снег.«Идет, словно Пушкин на дуэли, – подумала я, посмотрела на шинель и додумала, – или как Дантес…»Из-за военной формы вернее было второе.Дойдя до шеста, Александр осторожно положил руки на череп и развернул его на сто восемьдесят градусов, так, что он уставился прямо на меня – я отчетливо видела в бинокль пустые глазницы и металлическую скобу, скреплявшую трещину над одной из них, Александр пошел вниз. Дойдя до шинели, он остановился, поднял голову к небу и завыл.Он начал выть еще человеком, но вой превратил его в волка даже быстрее, чем любовное возбуждение. Покачнувшись, он выгнулся дугой и повалился на спину. Трансформация произошла с такой скоростью, что он был уже почти полностью волком, когда его спина коснулась шинели. Ни на секунду не прекращая выть, этот волк несколько секунд бился в снегу, поднимая вокруг себя белое облако, а затем поднялся на лапы.В сравнении с бочкообразным и жирным Михалычем особенно бросалось в глаза, как Александр хорош собой. Это был благородный и страшный зверь; такого действительно могли бояться северные боги. Но его вой не был жутким, как у Михалыча. Он звучал тише и казался скорее печальным, чем угрожающим.

«Пестрая корова! Слышишь, пестрая корова? Я знаю, надо совсем потерять стыд, чтобы снова просить у тебя нефти. Я и не прошу. Мы не заслужили. Я знаю, что ты про нас думаешь. Мол, сколько ни дашь, все равно Хаврошечке не перепадет ни капли, а все сожрут эти кукисы-юкисы, юксы-пуксы и прочая саранча, за которой не видно белого света. Ты права, пестрая корова, так оно и будет. Только знаешь что… Мне ведь известно, кто ты такая. Ты – это все, кто жил здесь до нас. Родители, деды, прадеды, и раньше, раньше… Ты – душа всех тех, кто умер с верой в счастье, которое наступит в будущем. И вот оно пришло. Будущее, в котором люди живут не ради чего-то, а ради самих себя. И знаешь, каково нам глотать пахнущее нефтью сашими и делать вид, что мы не замечаем, как тают под ногами последние льдины? Притворяться, что в этот пункт назначения тысячу лет шел народ, кончающийся нами? Получается, на самом деле жила только ты, пестрая корова. У тебя было ради кого жить, а у нас нет… У тебя были мы, а у нас нет никого, кроме самих себя. Но сейчас тебе так же плохо, как и нам, потому что ты больше не можешь прорасти для своей Хаврошечки яблоней. Ты можешь только дать позорным волкам нефти, чтобы кукис-юкис-юкси-пукс отстегнул своему лоеру, лоер откинул шефу охраны, шеф охраны откатил парикмахеру, парикмахер повару, повар шоферу, а шофер нанял твою Хаврошечку на час за полтораста баксов… И когда твоя Хаврошечка отоспится после анального секса и отгонит всем своим мусорам и бандитам, вот тогда, может быть, у нее хватит на яблоко, которым ты так хотела для нее стать, пестрая корова…»

Продолжить чтение можно по этой ссылке.

annyshka-travel.livejournal.com

Виктор Пелевин о жопе, «Газпроме» и смехе до смерти: 14 мыслей

menu
  • Главная
  • Рубрики
    • Евровидение
    • Власть
    • Война
    • Жизнь
    • Деньги
    • Мир
  • Истории
    • Депо. Мандрівник
    • Депо. Лица
  • Сектор
    • Футбол
    • Бокс
    • Баскетбол
    • Биатлон
    • Хоккей
    • Тенис
  • Страна Укропов
    • Молодой укроп
    • Укроп лук
    • Литературный укроп
    • Музыкальный укроп
  • Региональные порталы
    • Київ
    • Донбас
    • Краматорськ
    • Маріуполь
    • Донецьк
    • Сіверськодонецьк
    • Луганськ
    • Львів
    • Чернігів
    • Рівне
    • Волинь
    • Дніпро
    • Харків
    • Одеса
    • Чернівці
    • Кубань
    • Запоріжжя
    • Бердянськ
    • Мелітополь
    • Херсон
    • Закарпаття
    • Суми
    • Вінниця
    • Житомир
    • Кропивницький
    • Крим
    • Хмельницький
    • Полтава
    • Тернопіль
    • Черкаси
    • Прикарпаття
  • Главная
  • Война
  • Власть
  • Жизнь
  • Деньги
  • Мир
  • Про нас

УкрРус

share
ЧМ 2018 Выборы-2019 Онлайн Сектор Спецпроекти Страна Укропов киев Одесса запорожье Донбасс львов днепр харьков хмельницкий полтава прикарпатье кропивцкий к

www.depo.ua

Надо ли молиться о ценах на нефть

Как Церкви реагировать на глобальную экономику

Господь и котировки

В начале 1990-х годов в одном из журналов я прочитал очерк о молодой московской семье брокеров. Супруга главного героя, отвечая на вопрос журналиста, откровенно поведала: мы люди верующие, часто бываем в храме. Цитирую её речь по памяти: «Сегодня с утра в церкви я молилась, чтобы котировки упали. Когда пришла в офис, они упали. Спаси, Господи».

Возможно, кто-то увидит в подобном подходе актуальный миссионерский проект. Приобщить предпринимателей к вере, пусть и наивной, через мольбу о котировках — почему бы нет? Но большинство верующих такую идею наверняка воспримут с улыбкой.

Так что же, отстраниться от курсов, котировок, фьючерсов и еврооблигаций, плотно закрыться дверями храма и сделать вид, что всё это «не для нас, а для них»? А если нет — как к этому относиться? Может, поколение назад молодые бизнесмены в чём-то были правы и сегодня самое время заняться соборной выработкой общецерковной молитвы о повышении мировой цены на нефть ради блага Отечества?

Миллиарды из воздуха с доставкой на дом

Впрочем, вряд ли паства должным образом оценит подобное усердие. И в ходе обсуждения речь шла совсем о другом. Церковь и рада бы оставить экономические неурядицы (или, наоборот, достижения) экспертам-профи. Но не позволяет сама глобализация. Вернее, её отрицательные черты.

Мир стал теснее, а континенты — ближе друг другу. Всё быстрее поезда, всё мощнее моторы, всё интенсивнее Интернет. Разделиться на «нас» и на «них» легко не получается. Немалое число «их», если внимательно разобраться, — мы сами.

Святейший Патриарх Кирилл рассказывал: включил однажды утром телеканал «Россия 24» и увидел двух бойких ведущих, которые объясняли, как из воздуха делать миллионы и миллиарды, демонстрируя в качестве образца для подражания «гения» валютных спекуляций Сороса. Этот пример Предстоятель назвал ярчайшим доводом против мнения, что экономическая повестка дня не имеет отношения к Церкви.

По мнению Патриарха, сегодня проповедь не может ограничиваться проблемами личной этики или семейных отношений. Когда для части общества идеалом становится получение денег из воздуха, Церковь обязана заявить, что подобный образ жизни далёк от христианства.

Куда заведёт прогресс?

Глобализация меняет нашу жизнь и может восприниматься по-разному. Казалось бы, что плохого, если государства объединяют свою финансовую мощь, а население обладает практически полной свободой трудовой миграции?

Есть анекдот: «Глобализация — это когда русский нападающий, играющий за английский клуб под руководством итальянского тренера, забивает чешскому голкиперу и получает премию от арабского шейха, которую тут же кладёт на счёт в швейцарском банке и размещает в кипрском офшоре». Так-то оно так… Только подобные форварды, баловни судьбы, пребывают в явном меньшинстве. На деле глобализация приводит не к упрощению, а к усложнению международных отношений, при ней всё сильнее расходятся «ножницы» между богатейшими и беднейшими странами. Нужен ли нам такой прогресс, от которого сплошные проблемы? А если нет — чем его заменить?

Как не утратить перспективу спасения

«Идея глобализма зиждется на фундаменте утилитарной этики, которая сама по себе материалистична. По отношению к ней следует высказаться критичнее», — считает председатель Информационного отдела Украинской Православной Церкви епископ Ирпенский Климент.

Допустим, брокеру — отцу семейства не греховно дважды в месяц получать в кассе честно заработанные деньги. Допустим, ему можно молиться в храме о повышении или понижении ставок (хотя лучше это делать с благословения духовника). Такие частные случаи вряд ли могут стать предметом для соборных обсуждений и высказываний. В центре внимания Церкви другое — алчный зев виртуального рынка, на знамени которого уже давно вместо классической формулы «товар — деньги — товар» победоносно рдеет «деньги — деньги — деньги!».

Проректор Санкт-Петербургской духовной академии протоиерей Димитрий Юревич привёл данные, из которых следует, что финансовый капитализм убедительно берёт верх над индустриальным: транзакции с ценными бумагами занимают уже 97% мирового финансового рынка, а операции в сфере реальной экономики — всего 3%.

И, как говорится в проекте документа, Церковь не приемлет экономического детерминизма, такого богатства, все­властие которого ведёт к разрушению системы нравственных ценностей и к распаду веками складывавшихся общественных связей, к подчинению личности только земным интересам, к утрате перспективы спасения души.

Лучше вряд ли сформулируешь. Когда-то нам твердили, что экономика должна быть экономной. Сама по себе мысль, кстати, здравая. Но теперь от экономики в первую очередь ждут человечности. Кстати, после доработки документа его предполагается опубликовать в Интернете для общецерковного обсуждения.

«Журнал Московской Патриархии», специально для «Крестовского моста» Дмитрий Анохин

Автор этих заметок поёт в церковном хоре, работает редактором в «Журнале Московской Патриархии», а до этого окончил Московский инженерно-физический институт, занимался наукой в Институте молекулярной генетики РАН, журналистикой в газете «Вечерняя Москва», получал престижные творческие премии. Его размышления — о документе «Церковь и экономика в условиях глобализации», который недавно обсуждали на пленуме Межсоборного присутствия.

www.pravmir.ru

Пелевин - муравьиный лев

В журнале Нью-Йорк Таймс Мэгэзин от 23 января напечатана статья о Викторе Пелевине. Автор статьи - Джэсон Коули, интервьюировавший писателя в Москве и Лондоне. Как всегда в американской прессе, под заголовком статьи крупным шрифтом напечатана фраза, долженствующая дать краткое резюме всего сюжета. Здесь она звучит так: "Живописуя эксцессы современной России, романист Виктор Пелевин вызвал негодование московских литературных кругов и восхищение молодежи". Начинается статья со следующего интересного сообщения: Вернувшись недавно в Москву после пребывания в буддистском монастыре в Южной Корее, Виктор Пелевин был потревожен телефонным звонком от православного священника, звонившего по поручению патриарха. Патриарх хотел узнать, почему Пелевин, в отличие от великого Александра Солженицына или даже величайшего Льва Толстого, пренебрегает своей верой, христианством? "Я ответил, - говорит Пелевин, - что я не пренебрегаю христианством, просто вырос в атеистической стране. Это не удовлетворило священника. Он сказал, что коли я так популярен среди молодежи, это налагает на меня ответственность, я должен подавать пример. Я был вежлив со старцем, но его ожидания насмешили меня. Я писатель. Я ни перед кем не ответствен". Весьма пикантна в этом разговоре ссылка на Льва Толстого: русская церковь делает вид, что забыла об одном памятном событии - отлучении ею Толстого. Но самое интересное здесь - позиция самого Пелевина, заявившего о безответственности писателя. Это, конечно, революция в русской литературе, в самом облике русского писателя, всегда в прошлом бывших носителями морального сознания общества. Эту перемену фиксирует и автор статьи Джэсон Коули, говоря об этом так: Так же как Москва вырвалась из коммунистического тупика в хаос постсоветской жизни, так и образ современного русского писателя радикально изменился, не напоминая больше ничем знакомую по прежним временам фигуру поклоняемого ясновидца или героического диссидента. И если кто-либо зримо выражает нынешний образ писателя, так это 38-летний Виктор Пелевин, молчаливый отшельник со стриженной наголо головой, модным интересом к дзен-буддизму и пристрастием к темным очкам, редко им снимаемым. Дальнейшие рассуждения автора показывают, что Пелевин не такой уж модельный нынешний писатель - скорее, наоборот: явление в своем роде уникальное. В то время, когда книжные прилавки Москвы завалены всякого рода бульварщиной и порнографиией, - продолжает Джэсон Коули, - Пелевин являет зрелище необычное: подлинно популярный серьезный писатель. Он почти единственный среди нынешнего поколения русских писателей, кто говорит своим собственным голосом и пытается писать о нынешней русской жизни в ее собственных идиомах. Это подлинно современный голос: он одновременно ироничен и гиперболичен, изыскан и забавен. Он пишет хорошем стилем о плохой жизни. Его склонность к фантастике и гротеску, интерес к наркотикам, компьютерным играм и попкультуре отвечает интересам поколения, которому кажется устаревшим традиционный роман. В отличие от многих других русских писателей, занятых травмами советского прошлого, Пелевин не избегает нынешних проблем. Он касается их с интересом ребенка, восторгающегося бабочкой, - что не мешает ему обрывать ее крылья. Дальше автор статьи в Нью-Йорк Таймс Мэгэзин пытается объяснить американскому читателю, что означает название нового романа Пелевина "Поколение П", приводя трактовку самого писателя: это и пепси, и фамилия автора - Пелевин, и еще, напрягает силы Джэсон Коули,- грубое слово русского сленга, которое можно приблизительно перевести как "абсолютная катастрофа". Много места в статье занимает рассказ о книгах Пелевина и его писательской биографии. Характерны приводимые автором суждения о Пелевине представителей русских литературных кругов. Критик Немзер назвал его инфантильным автором, пишущим для инфантильного общества. Профессор литературы Русского гуманитарного университета Шайтанов говорит, что Пелевин - это подставное лицо, самозванец (у Коули - phony), а книги его "угрожающе пусты". Зато несомненна любовь молодого поколения, для которого Пелевин - авторитет и что-то вроде учителя жизни; ему задают вопросы вроде: "вы занимались любовью под наркотиком экстази?" Других писателей спрашивают о Ельцине или о НАТО, смеется Пелевин, а мне задают такие вопросы. Недавно российские зеленые заявили, что выдвигают кандидатуру Пелевина на должность премьер-министра. Пелевин прокомментировал это следующим образом: политика в России - это борьба различных групп за контроль над деньгами, и зеленые не представляют исключения. Джэсон Коули пишет далее о том, как Пелевина дважды обошли Букеровской премией - характерный знак отношения к нему литературной элиты (он забыл упомянуть, что Пелевин получил так называемого Малого Букера), - и приводит различные суждения Пелевина об этом сюжете: Я ничего не жду от литературного истэблишмента. Они знают, что у меня нет ни малейшего интереса к их миру, ко всем этим комитетам, рецензиям и премиям. Все, что я могу сказать, - что мои книги разошлись по России тиражом почти миллион экземпляров. У меня есть читатели. Букер ничего для меня не значит. У меня нет желания быть частью этого мира. Единственное, что меня интересует, это сделать что-то, что отвечает моему видению мира и что будут читать. Знаменитость для меня - это нечто виртуальное. Подумаешь, большое дело - увидеть свою фотографию в газетах. Буддизм меня привлекает еще и потому, что помогает очистить голову от мусора современной жизни. Я терпеть не могу всю эту шумиху, она отвлекает меня от работы. Я могу писать только тогда, когда знаю, что люди от меня отвязались. По натуре я человек застенчивый и не люблю привлекать к себе внимание. Я и темные очки ношу по этой причине, и позирую в них сейчас поэтому: это единственный способ сфотографироваться, не будучи сфотографированным, - если вы понимаете, что я имею в виду. По этому поводу Джэсон Коули пишет, что такая скрытность, уединенность, отшельничество Пелевина еще более способствуют привлечению к нему внимания. Но таковое привлекают не только детали его поведения, а, что много важнее, его книги, причем не только в России. В Америке уже вышли "Омон Ра" и сборник его рассказов, а сейчас готовятся к печати "Чапаев и Пустота", названная в английском переводе "Мизинец Будды", и "Поколение П". То есть можно сказать, что на Западе появился основной корпус сочинений Пелевина - весомая компенсация к неполученым букеровским премиям. Как всегда в американской журналистике, портрет описываемого лица сопровождается подробными деталями его биографии и личной жизни. Джэсон Коули рассказал о происхождении Пелевина - из военной номенклатуры, о том, что он учился в техническом вузе и работал в рекламном агентстве, о том, как его открыла редактор журнала "Октябрь" Наталья Перова, что живет он в одной квартире с матерью, и о многолетней герл-френд Пелевина Нине, жениться на которой он не против, но сомневается, нужное ли это дело - заводить семью и детей в современной России. Стабильной жизни препятствует не только обстановка в России, но и личная склонность Пелевина к перемене мест. В сентябре он снова упаковался - поехал за границу: сначала был два месяца в Германии, а потом двинулся в Южную Корею, где проводил время в медитациях с буддистскими монахами. "Когда я был в Корее, в монастыре, - говорит Пелевин, - все в мире казалось исчезнувшим в молчании. Я прекратил курить, я был собран и концентрировался только на важном. Если вы разумный человек, жизнь в России вас изматывает. Моя мечта - всегда быть в движении. Если б я покинул Россию, то только для того, чтобы непрерывно путешествовать, нигде не останавливаться надолго, нигде не оседать. Я не люблю быть привязанным к одному месту, это меня отупляет". Интересный возникает образ из статьи Нью-Йорк Таймс Мэгэзин - отшельник-путешественник. Впрочем, у этого парадокса есть одна несомненно русская коннотация - странник. Получается, что Пелевин не так уж далек от традиционно русского христианского типа, как это показалось озабоченным православным клерикалам. Но, конечно, это весьма далеко от официальной церковности. Ищи ветра в поле, как говорил Синявский о Пушкине. И недаром в обоих случаях возникает образ пустоты. Пелевин это такого рода писатель, - пишет Джэсон Коули в конце своей статьи, - который видит то, что он хочет видеть, и его дар открывать странности в самых обычных обстоятельствах создает в его книгах ощущение фантасмагории. Если его книги вообще о чем-то, то о добровольном самоотчуждении, о внутренней свободе, достигаемой в молитве и медитации. Молитвы, медитация, христианство, буддизм - предметы значительные, но не литературные по своей природе. К писательству Пелевина все это имеет косвенное отношение, не порождают его как писателя. Каков Пелевин как писатель? Итак, вопрос о писательстве Пелевина - помимо истории религий и журналистских подробностей о его светской жизни. Кое-что об этом Джэсон Коули, естественно, говорит, и даже сравнивает Пелевина с Гоголем; кстати, его статья называется "Гоголь - а го-го". "А го-го" - это такой французский танец, веселый и быстрый. Получается, значит, что Пелевин - это Гоголь в некоем облегченном варианте. Легковес, как Шкловский назвал Бабеля. Нам в данном случае интереснее другая его оценка: Булгаков у ковра, то есть цирковой клоун. И другой писатель вспоминается, испытавший определяющее влияние Гоголя, - Андрей Белый, о котором было сказано: "Не Гоголь, так себе писатель, гоголек". Я хочу сказать, что у Пелевина чувствуется несомненное влияние Булгакова и, опосредованное, Гоголя. Подражают подражателям, как известно. У Пелевина с Булгаковым даже недостаток общий, который, собственно, не недостаток, а избыток: слишком богатая фантазия. Еще он напоминает Сигизмунда Кржижановского, открытого как раз в то время, когда сам Пелевин стал писать, - но Пелевин интереснее. И Андрей Белый чем-то и как-то Пелевина беспокоит: в рассказе "Реконструктор" он выступает как одна из персонификаций Сталина, а в "Жизни насекомых" появляется некий майор Бугаев (настоящая фамилия Белого), пишущий в магаданской газете о радостях материнства. Вот, кстати, очень представительный пример писательской манеры Пелевина - такие многоходовые, многоэтажные каламбуры, что и есть, как мне думается, основное у него, главный признак и высшее выявление его таланта, его стиль, попросту говоря: нагромождение каламбурного абсурда с отчетливо подчеркнутой пародийной цитатностью: "Майор Формиков. Весна тревоги нашей. Репортаж с учений магаданской флотилии десантных ледоколов на кислородной подушке". Такие фразы - зерна, атомы пелевинской прозы, принцип ее строения. В данной еще то хорошо, и не каждый догадается, что Формиков - от formica, муравей по-латыни; а фраза эта - из "Жизни насекомых". Оттуда же: "Артур с Арнольдом превратились в небольших комаров характерного цвета "мне избы серые твои", когда-то доводившего до слез Александра Блока"; еще оттуда: "из-за кустов на Митю задумчиво глянул позеленевший бюст Чехова, возле которого блестели под лунным светом осколки разбитой водочной бутылки". Никакой Коули, ни Джэсон, ни даже Малком, не поймут прелести этих фраз, для этого нужно обладать профессиональными знаниями в русской литературе. Это ассоциативное богатство пелевинской прозы делает ее, конечно, явлением пресловутого постмодернизма. Генис правильно написал об этом: "лес каламбуров, плотно упакованных в литературные реминисценции", но он не захотел в этой черте Пелевина увидеть главное у него - структурную основу его прозы. Почему? Пелевин, говорят его поклонники, писатель идейный, несущий некий мэсседж. Поэтому особенно дружно ругают последний его роман "Поколение П", в котором, говорят, автор изменил своей высокой теме, соблазнился эстетикой массовой культуры - и захотел написать вещь, которая понравится всем. И она действительно понравилась всем - кроме критиков. Мэсседж же у Пелевина известно какой: буддизм. Приведу критические мнения и начну с Гениса - по принципу военных советов, где первым высказывается младший по званию (потому что дальше у меня будет Шкловский). ... Среди прочих границ, обжитых Пелевиным, был и рубеж, разделяющий непримиримых противников - литературу и массовую литературу. ... Прикрываясь общедоступностью популярных жанров, он насыщает их неприхотливые формы потаенным, эзотерическим содержанием. ... Мифический слой романа ("Поколение П") слишком тонок. Он не выдерживает напора бульварного жанра, который пытался использовать Пелевин. На этот раз жанр использовал его. Соблазненный и покинутый лубок взбунтовался. Форма захватила содержание - боевик изнасиловал идею. ...Современный лубок, поэтику которого Пелевин так искусно применял в своих целях, отомстил автору: новый роман вышел хуже предыдущих. Мне-то, по простоте душевной, новый роман Пелевина нравится куда больше предыдущих, ибо предыдущие были если не скучны, то, местами, скучноваты. И этих мест было немало. Слишком много было этого самого буддизма, сплошь и рядом подававшегося впрямую. Не всегда у автора выходили такие перлы, как разговор в "Чапаеве", когда один "браток" объясняет другому на блатной фене сущность единственно верного учения Сиддхартхи Гуатамы. У Пелевина выпирала идеология. Мягче сказать - прорывалась, и чаще чем надо. Не было полного ее художественного преодоления - использования как мотивировки. Вот теперь пора вспомнить генерала - Шкловского: Философское мировоззрение у писателя - это его рабочая гипотеза. ... Когда внележащая идеология, не подкрепленная техническими предпосылками ремесла, вторгается в писательскую область, то художественное произведение не получается. ... Попытки создать художественную параллель какому-нибудь внехудожественному мировоззрению удаются с трудом. ... Писать вещи, параллельные чему бы то ни было, трудно, потому что искусство - не тень от дела, а само дело - вещь. Шкловский иллюстрирует сказанное примером Андрея Белого, сумевшего в "Котике Летаеве" использовать свою любимую антропософию как мотивировку художественного построения, но в "Записках чудака" выставившего ее на первый план - попросту, захотевшего написать антропософский роман, что и привело к художественной неудаче. Получается, что критикам, ругающим "Поколение П", антропософия интереснее Андрея Белого. Критиков можно и не принимать в расчет, но соблазн в том, что сансара и карма самому Пелевину подчас интереснее литературы. Ибо зачем так подробно писать о светлячках Мите и Диме и в сотый раз напоминать, что свет, который мы видим, от нас же исходит, если самое интересное в "Жизни насекомых" это прием мгновенного переключения текста, когда в начале фразы человек, а в конце - какая-нибудь бляха-муха? Когда девушка Наташа, разомлевшая от любви американца Сэма (который в то же время - комар) и завороженная сладким американским мифом, мечтательно спрашивает: "Сэм, а в Америке много говна?" Вот такими фразами, ходами, трюками и шоками жива и сильна проза Пелевина, вот здесь его мастерство. Вот за это его и читаешь. А про буддизм можно прочитать и у академика Ольденбурга. Мастерство "Жизни насекомых" именно тут. Вспомним прием построения фильмов, когда сюжет рассказывается разными действующими лицами (модель у Куросавы в "Расемоне"), вообще разворачивается с двух, скажем, точек зрения; таков, например, французский фильм "Сцены семейной жизни", где первая часть рассказана мужем, а вторая женой: в первом случае она оказывается проституткой, во втором - невинной жертвой минутной страсти. Но это именно две части. А вот недавний фильм "Sliding Door". В фильме - альтернативные действия: один вариант - героиня опаздывает вскочить в закрывающуюся дверь лифта, второй - успевает; но альтернативы даны не в линейной последовательности развернутого до конца сначала одного, потом второго сюжета, а, так сказать, на высокой частоте переменного тока: каждый кадр сменяется альтернативным; маркер для опознания - та или иная одежда героя или прическа героини. Так сделана "Жизнь насекомых", и в этом обаяние вещи. Прием был найден еще в раннем рассказе "Принц Госплана", где менялись местами люди и фигурки компьютерных игр, но в "Жизни насекомых" на нем построен целый роман. Такие номера любил делать Набоков, у которого в одном абзаце, а то и в одной фразе могло пройти десять лет. Вот за это мы и ценим искусство - за номера. Пелевин же - особенно искусный клоун, не только смешащий публику собственными выходками, но и овладевший труднейшим жанром пародирования акробатов или канатоходцев, - то, что по-русски не имеет названия, а по-английски называется zany. Генис читает "Поколение П" и думает, что Пелевин разучился ходить по канату. На самом деле это раньше он ходил по канату слишком прямо. И не в том дело, что у Чапаева была архетипическая нагрузка, а у Вавилена Татарского ее нет. Кстати, есть,- Ирина Роднянская нашла, увидев в Татарском героя плутовского романа, пикоро, а потом пошла дальше и объявила его современным юродивым. Дело в том, что литературный герой всегда условен, как говорил тот же Шкловский, - выступает мотивировкой разворачивания сюжета. В "Поколении П" буддизм присутствует ненавязчиво, именно как надо. Чего в книге больше чем надо - это халдеев и богини Иштар. Тем более, что буддизм как раз здесь заработал - в сюжете виртуализации всяческой постсоветской реальности. Лучшей философской мотивировки для этого, действительно, не найти. Телевизор - нынешний герой Пелевина, равно как и компьютер, - подлинно буддистские штучки, набрасывающие покров майи на изначальное небытие. Текст в этой вещи строится вокруг рекламных клиппов, как в "Насекомых" он строился вокруг каламбуризованных фраз с литературным подтекстом. Клиппы придуманы виртуозно, причем именно пародийно: Пелевин демонстрирует высшую степень мастерства в жанре зэни. Не дзэн-буддизм, а зэни-буддизм. Меня смутил поначалу Че Гевара: почему именно он? Я не видел художественной оправданности его появления. Потом догадался: это идет опять же от рекламы. Кубинский герой давно уже коммерциализирован. Однажды появилась карикатура: два неразличимо одинаковых портрета Че, и только приглядевшись, замечаешь, что на берете у второго - фирменный знак компании Найке. Это же пошло на обложку пелевинской книги, замысел которой отсюда, думаю, родился. В благодарность за озарение Пелевин сделал Че Гевару носителем эзотерического знания о консюмеристском обществе. Заодно уж скажу, как родилась "Жизнь насекомых": из мысли о трех поколениях семейства Гайдар. Вот и схема: гусеница, куколка, бабочка. Аркадий окуклился в Тимура, а из того вылетела бабочка Егор. О Гайдаре-деде подробно говорится в романе: это текст читаемого по радио эссе (самого по себе замечательного сочинения), которое оказывается репортажем того самого муравьиного майора Формикова. Сам Пелевин - муравьиный лев, трансформирующийся в стрекозу; а по-английски стрекоза - драконья муха.

www.svoboda.org